Автор упоминавшейся нами статьи С. Абрамович увидела в командировании Пушкина «на саранчу» тщательно спланированную интригу: «Со стороны Воронцова все это было точно рассчитанным ходом. Дело в том, что прошло уже почти два месяца с тех пор, как граф направил Нессельроде свое ходатайство о переводе Пушкина, а из Петербурга еще не было никакого ответа, несмотря на то что Воронцов в письмах снова и снова напоминал о своей просьбе. Воронцов был достаточно проницателен, чтобы предвидеть реакцию Пушкина. Даже в письмах к Нессельроде и Киселеву он неоднократно проговаривался, что его больше всего раздражает „самолюбие” поэта. И расчет Воронцова оправдался… После возвращения из командировки Пушкин совершил отчаянный в его положении шаг: он подал на высочайшее имя прошение об отставке <…> Конечно, там (в Петербурге. —В. Е.) это прошение Пушкина было расценено как дерзкий вызов, что, несомненно, ухудшило участь поэта»33.
Этими же днями датируется убийственная эпиграмма на Воронцова «Полу-милорд, полу-купец…» и начальные стихи другой эпиграммы — «Сказали раз царю, что наконец…». «Эпиграмма, в которой Пушкин во всеуслышание назвал Воронцова подлецом, конечно, не была легкомысленной шалостью, — замечает С. Абрамович. — Она была ответом на удар из-за угла, на низкие козни, с помощью которых граф сводил свои счеты с поэтом»34.
Поэт защищается единственным доступным для него способом, но сам находится в крайней степени возбуждения, подтверждением чему может послужить поздняя запись П. И. Бартенева, найденная среди его черновиков Цявловской: «После известной его эпиграммы <…> конечно, обращались с ним очень сухо. Перед каждым обедом, к которому собирались по нескольку человек, княгиня-хозяйка обходила гостей и говорила каждому что-нибудь любезное. Однажды она прошла мимо Пушкина, не говоря ни слова, и тут же обратилась к кому-то с вопросом: „Что нынче дают в театре?” Не успел спрошенный раскрыть рот для ответа, как подскочил Пушкин и, положа руку на сердце (что он делывал особливо когда отпускал остроты), с улыбкою сказал: „La sposa fedele, contessa!” („Верная супруга, графиня”). Та отвернулась и воскликнула: „Quelle impertinence!” („Какая наглость”)»35.
Что ж, поведение Пушкина вновь далеко не безупречно, но совсем в другом роде, чем поведение Воронцова. Поэт предстает здесь перед нами, по выражению Вяземской, как «совершенно сумасшедшая голова, с которой никто не может совладать»…
И тут неблагоприятную для него ситуацию усугубила новая неприятность.
