«Несмотря на скромность Пушкина, нельзя было графу не заметить его чувств. Он не унизился до ревности, но ему казалось обидно, что ссыльный канцелярский чиновник дерзает подымать глаза на ту, которая носит его имя. И Боже мой! Поэтическая страсть всегда бывает так не опасна для предметов, ее возбуждающих; она скорее дело воображения и производит неловкость, робость, которые уничтожают возможность успеха.
Как все люди с практическим умом, граф весьма невысоко ценил поэзию; гениальность самого Байрона ему казалась ничтожной, а русский стихотворец в глазах его стоял едва ли выше лапландского. А этот водворился в гостиной жены его и всегда встречал его сухими поклонами, на которые, впрочем, он никогда не отвечал. Негодование возрастало, да и Пушкин, видя явное к себе презрение начальника, жестоко тем обижался…»31
Мемуарист вряд ли прав, утверждая, что Воронцов «не унизился до ревности». Просто его главная интрига против поэта была затеяна раньше, и теперь негодующий супруг злорадно ожидал ее развязки, торопя события новыми письмами в Петербург.
Но даже если сорокадвухлетний Воронцов был снедаем ревностью, а поведение двадцатипятилетнего Пушкина по отношению к губернаторской супруге было далеко не безупречным, способ действий, избранный Воронцовым для наказания неправого, трудно признать достойным. Пушкин, оказавшийся через одиннадцать лет в чем-то подобной (как Воронцов в 1824 году), хотя и существенно отличающейся ситуации, не счел возможным для себя тайно апеллировать к царю и его окружению за спиной у своих противников, хотя имел для того все возможности. Он выступил против семейства Геккернов открыто и прямо.
И все же вопрос о ревности Воронцова недостаточно ясен. О ней нет никаких свидетельств ни в воспоминаниях Липранди, ни в письмах Вяземской мужу из Одессы. Последнее обстоятельство особо подчеркнул в свое время Б. Л. Модзалевский: «Никаких намеков ни на ревность Воронцова, ни на предательство Раевского, ни на политические выходки Пушкина в письмах Вяземской не находим, — а она, конечно, была в полном курсе всего, что происходило тогда в Одессе и что касалось Пушкина, к которому она относилась с живой и нежной симпатией»32…
Возвратившись из командировки, Пушкин имел объяснение с Воронцовым, подробности которого нам неизвестны, и 2 июня 1824 года написал прошение об отставке на высочайшее имя, известив об этом генерал-губернатора, — 8 июня прошение это было получено в его канцелярии и незамедлительно отправлено в столицу.
