Но как это ощущение затравленности и всеобщего непонимания сочетается со знаками общественного признания и почестей, отдаваемых Солженицыну, на которых тоже подробно фиксирует свое внимание биограф? Например, с присуждением почетной и крупнейшей в мире Темплтоновской премии в 1983 году, которая по уставу дается людям, имеющим особые заслуги “в укреплении духа перед лицом нравственного кризиса в мире”, с темплтоновскими торжествами, с речью в палате лордов перед многочисленными гостями, съехавшимися со всего света, опубликованной в “Таймс” и вызвавшей острую дискуссию (но отнюдь не злобные нападки)? С обедами у Маргарет Тэтчер, у принца Чарльза, с визитом в Вермонт французского телевидения и выходом программы, в которой популярнейший Бернар Пиво с большим тактом и пониманием масштаба собеседника расспрашивает Солженицына, а на следующий день “Фигаро” восторженно откликается на передачу: “Вам известно, кто такой Александр Солженицын? <...> Величайший, пожалуй, писатель со времен Достоевского. И вчера, с гениальной простотой, он рассказал о себе и
своем. Это было настоящее вторжение духа. Говорил поэт. Спокойно, сильно. Это было — как молния среди туч”.
Сараскина рассказывает о бурной реакции европейской и американской прессы на вскользь брошенное в 1987 году замечание Залыгина, что “Новый мир” собирается публиковать “Раковый корпус”. “Это была волшебная фантазия, будто радуга вдруг взошла над сибирским ГУЛАГом посреди зимы”, — приводит Сараскина красочную цитату из “Уолл-стрит джорнэл” и комментирует: “Если Горбачев хотел проверить реальные ставки А. И. на Западе, взрывную
силу его имени, то получил высший балл”.
Так все-таки что получается: Запад Солженицына травил, ненавидел, обвинял, вытеснял — или ставил ему высший балл?
Боюсь, что та самая оптика, которая помогла Сараскиной проникнуть в мир чувств и ощущений обитателей Вермонта и ярко рассказать об этой уединенной, сосредоточенной, лишенной праздности жизни, заполненной напряженной литературной работой и воспитанием детей (здесь исследователю очень помогли никому ранее не известные дневники Натальи Дмитриевны Солженицыной), в то же время помешала беспристрастно рассмотреть проблему взаимоотношений Солженицына с Западом и с Третьей эмиграцией. Она же не позволила биографу во всем объеме увидеть причины, по которым активные сторонники демонтажа коммунизма и рыночных реформ разошлись со своим недавним кумиром Солженицыным после его триумфального возвращения в Россию.
