Кстати, названа она по-немецки. Можно объяснить так: ей всегда приходилось на каникулах учить английский и немецкий, приобретаемое знание языка требует выхода, а если выхода нет, приходится его искать, вот оно и вылилось в такой форме.
Произведение вполне аутентично. В каком-то смысле его даже нелепо править или сокращать, потому что оно представляет собой любопытнейший документ времени и именно в таком качестве правомерно. Мы ведь в каком-то смысле наелись всяческой беллетристики. Правда, вряд ли и продрались бы сквозь весь этот чертополох…
Вторую часть конвоирует опять эпиграф, из Набокова. Нет, эпиграфы — безжалостно выдрать. Эпиграф хорош только тогда, когда он заставляет звучать по-новому весь текст или дает ему первую ноту, как камертон. Подобрать эпиграф — целое искусство. Им еще надо владеть. Молодые авторы особенно любят (я и сама!) отрыть где-нибудь в книжке, желательно особенно пыльной, какой-нибудь звучный и заковыристый бряцающий эпиграф, и чтоб фамилия позвончее, и фраза повихрастее. Да, и желательно — еще к каждой главе. Я даже знала такого, кто разметил для себя сюжет и “уже подобрал эпиграфы ко всем главам” будущего романа, а не написал еще ни строчки из него.
Реальность, помимо личной, в текст никак не просачивается.
Да, вне сомнения, она настоящая воплощенная жара. По сравнению с ней я просто ледяная статуя. Все мои чувства настолько умозрительны, настолько развоплощены и эфирны, что мне делается неловко. Я читаю довольно отвязанный (правда, еще не самый отвязанный из тех, что попадались мне на глаза) текст сверстницы — и неловко
Их невозможно соблазнить: они сами соблазняют самим фактом своего существования.
Нет, возраст — это не только сексуальный опыт. К сожалению.
А вообще я чувствую себя значительно повзрослевшей с тех пор, как принялась за этот текст. Хотя это общее свойство людей: проходит совсем немного времени — и им уже кажется, буквально две недели назад они еще смотрели на мир почти бессознательно.
