Конечно же, смешно. Я надеюсь, еще сегодня, ну, или в крайнем случае завтра я сама первая посмеюсь над этим, да и не настолько уж у меня отсутствует чувство юмора, чтобы я и сейчас не понимала всю условность, вопиющую антицивилизованность и даже где-то постыдность подобной ненависти. Но в ней есть, пожалуй, нечто изначально-бытийное, что испытывают, по-видимому, все женщины в определенные моменты своей жизни. И дело тут не в том, что “они все сволочи”, и не в том, как в конечном счете “ненравственно” поступают порой мужчины (ну подумаешь, а женщины разве в чем-то лучше? — видимо, это общечеловеческое), дело даже не в личных-персональных обидах (обиды от женщин или мужчин, какая разница, мы периодически наносим и переносим обиды, кто легче, кто тяжелее). А суть, в общем-то, в каком-то потаенном, глухом источнике такой ненависти, может быть, она берет свое начало откуда-то из времен, когда по молодому лицу земли ходили там и сям угрюмо-горбатые папонты в зарослях маморотника, как, кажется, сказал какой-то поэт…
Я так давно живу бок о бок с этим текстом, дышу им, жую его, гляжу на него, передвигаю квадратики, удаляю слова, строчки, абзацы, что мне уже кажется, я вся в нем вымазалась, выкупалась, и словно если сейчас вот поехать в метро, все непременно увидят, что кусочки текста торчат у меня в волосах и волочатся шлейфом за платьем. Он и надоел мне, и по-своему прижился тут, у меня. И вот даже мелькнула абсурдная мысль — ловлю ее за хвост, прежде чем она скроется в щели между досками, глупая ящерица, — что вот до шестьдесят пятой страницы я его сократила, идя с начала, а теперь надо пойти в конец и начать сокращать оттуда, постепенно поднимаясь вверх, до середины.
Впрочем, на редкость бессюжетное повествование. Но я всегда (как, полагаю, многие любители прозы, способные интересоваться и даже наслаждаться всякой прозой, что попадается им на пути, ну вот ровно всякой, включая газетные столбцы, хотя бы и было это прозой лишь постольку, поскольку не стихи), всегда любила бессюжетные вещи. Они на самом-то деле гораздо сложнее, я думаю, чем вещи сюжетные, для письма и иногда для чтения, но чаще и дают несоизмеримо больше. И если в повести есть некая композиция, некий, пусть едва уловимый, ритм, свой размах-расклад, размеренность, она гораздо свежее, острее и поучительнее, нежели повесть с сюжетом, который, скажем так, можно подвергнуть пересказу.
Хотя, может, я и не права. Такое вполне возможно.
Но… вообще-то вот именно сейчас — вряд ли.
