Какая развратная получилась эта Мирослава, старшая сестра Адоры. Надо же, Мирослава не стесняется сетовать, что младшая не почувствует всей прелести объятий этого персонажа, центрального теперь для них обеих.
(В который раз ловлю себя на том, что воспринимаю героев как реальных людей.)
В качестве заключения стоит такое:
Сессия вторая
Пора резать. По живому. Интересно, то же ли чувствует новоначальный хирург, впервые приступая к обездвиженному телу на операционном столе?
Единственное свидетельство моей трусости — я сделала тексту нечто вроде общего наркоза. Сохранила резервный файл, присовокупив к первоначальному названию цифирьку два.
Двинуться сквозь тропические заросли текста, рубя мачете “делита” направо и налево.
Нет, я была не права, воспринимая ее эльфийским ребенком. Она вполне крутая молодая особа, травму потери девственности, во всяком случае, она пережила.
Какой-то новый виток враждебности по отношению к героине я ощутила — вот перепады так перепады, то я почти люблю ее, то она мне не нравится.
Как сказал один прогнозист: мы, прогнозисты, занимаемся тем, что даем долгосрочные прогнозы. Если прогноз не сбывается, а о нем еще помнят, мы в состоянии объяснить, почему он не сбылся. Если мы не объясняем, объяснят другие.
Станет ли автор автором, когда дневник окончательно отслоится от него? Будет ли он способен писать еще и нечто иное? Возможно, не такое личное и не такое пульсирующее?
Трудно сказать.
Без каких бы то ни было значимых потерь девятнадцать страниц десятым кеглем легко укладываются в четырнадцать — двенадцатым… А ведь я еще нежной рукой расправляла засушенные числительные “2-х” — “двух”, “11-летней” — “одиннадцатилетней”… В прозе не должно быть корноухих уродцев.
Наверное, стоит оставить немецкое название второй части романа, а равно и все эти немецкие бубенчики в расписании каждого дня — ведь героиня учит немецкий, пусть будет так.
Лучшие кусочки-фрагментики сами собой складываются в мозаику.
