Самое любопытное в книге — это непрестанные попытки православного христианина Кожевникова примирить федоровское учение со святоотеческим. Он даже задумывал второй том своего труда, специально посвященный доказательству ортодоксальности “философии общего дела”. Однако продолжение републикуемой “Мыслью” книги Кожевников так и не написал — и, думается, причиной тому не только резкое ухудшение здоровья.
Свидетельством драматических попыток совместить учение Федорова с православием остались печатаемые в приложении три письма Кожевникова к Николаю Петерсону — другому видному пропагандисту федоровских идей. Как явствует из них, больше всего Кожевникова озадачивало игнорирование философом христианского положения о спасении Божественной благодатью. Для рационалиста Петерсона здесь нет никакой проблемы, в то время как Кожевников признает, что недостаточная прописанность некоторых моментов в трудах Федорова “подает многим добросовестным и вдумчивым людям повод опасаться учения Н. Ф. как не сознаваемой самим мыслителем тенденции в сторону замены действия Божественного действием человеческим, чудесного — естественным, сверхразумного — чисто рационалистическим!”. Прочитать эту переписку (да и всю книгу) сегодня, когда космизм и православие оказываются в массовом сознании понятиями едва ли не тождественными, безусловно, будет полезно многим.
Михаил Кузмин. Дневник 1908 — 1915. Подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2005, 864 стр.
Второй том огромного кузминского дневника (все издание планируется осуществить в четырех книгах) вышел пять лет спустя после первого. Первая запись здесь датирована 1 января 1908 года, последняя — 28 октября 1915 года. Тетрадь, которую Кузмин вел с 29 октября 1915 года по 2 октября 1917 года, считается безнадежно утраченной, а следовательно, два уже вышедших тома включают все сохранившиеся дневниковые записи Кузмина дореволюционного периода.
На годы с 1908 по 1915-й пришлись едва ли не самые известные эпизоды жизни Кузмина: его роман с Всеволодом Князевым, разрыв с “башенным” кругом, наконец, знакомство с Юрием Юркуном. Впрочем, значение дневника этим не исчерпывается: сотни персонажей, тысячи зафиксированных эпизодов делают его не просто бесценным источником биографии автора, но и летописью серебряного века (или, точнее, одной из “подсистем” этой чрезвычайно разнообразной эпохи).
