Толстой представлен в книге целой трилогией статей. В первой дана история прочтения Паскаля Толстым. Во второй — анализ сознания Ивана Ильича как представителя “среднего класса”. В третьей — тема смерти как обретения подлинности. Здесь, конечно, трудно оспорить право автора на сопоставление с Паскалем. Излюбленная идея Паскаля о мираже, который соткан людьми из ничтожнейших вещей, чтобы заслонить, скрыть от себя истинное, важное, одновременно страшное и спасающее, — эта идея воплощена и Толстым с его магическим вживанием в чужое “я”. Автор с исключительной наблюдательностью прослеживает толстовскую герменевтику смерти и выявляет лейтмотивы и символы, которые складываются в “сообщение”, заставляющее вспомнить о Паскале. Слово “радость” в финале толстовской повести и в загадочном “Мемориале” Паскаля превращается в удивительную рифму, связавшую двух гениев через столетия. В свете этого уже не удивляет то, что Хайдеггер, цитирующий Паскаля в начале “Бытия и времени”, вспоминает “Смерть Ивана Ильича” во второй половине своего эпохального труда, когда строит собственную феноменологию смерти.
Может быть, главное впечатление от книги Б. Н. Тарасова — это переживание духовных касаний и перекличек великих умов поверх времен и пространств. Что-то похожее пережил студент Иван Великопольский, когда почувствовал великую цепь событий, прикосновение к которой отзывается во всех звеньях.
Александр Доброхотов.
1 См. в журнале “Альфа и Омега”, 1998, № 1 (15).
+9
Владимир Кожевников. Опыт изложения учения Н. Ф. Федорова по изданным и неизданным произведениям, переписке и личным беседам. Составление, общая редакция и вступительная статья Д. А. и А. Д. Кожевниковых. М., “Мысль”, 2004, 576 стр.
Републикация книги, первый и единственный раз до сих пор выходившей в 1908 году и поныне считающейся лучшим аналитическим изложением “философии общего дела”. Николай Федоров завещал Владимиру Кожевникову, литературную одаренность которого чрезвычайно ценил, систематизировать его учение. В процессе этой работы Кожевников практически отождествился со своим героем, что отмечали и современники. Сергей Булгаков даже недоумевал, где же “кончается один и начинается другой”.
