В свое время П. Б. Струве писал: “Вне идеи воспитания в политике есть только две возможности: деспотизм или охлократия”14. В той мере, в какой она пренебрегает идеей воспитания, и в той мере, в какой она недооценивает место исторической науки в составе воспитания, левая интеллигенция Запада расчищает путь к охлократии. И конечно, не только в масштабе Запада.
Русские горки мы уже проехали, но не ждут ли нас еще и американские горки (кое в чем повторяющие контур русских)?
На глубинном уровне медленнотекущей (de longue dure2e) истории мы не вышли из зоны разнуздания инстинктов низшего порядка, вызванного революцией 1917 года, и лишь на время придавленных советской воспитательной системой; их еще распаляет острая пища, поступающая с Запада по каналам массовой культуры, главной потребительницей которой является молодежь.
С другой стороны, российская интеллигенция (применительно к современности я употребляю это понятие в расширительном смысле, имея в виду просто работников умственного труда), постольку, поскольку она может считаться преемницей дореволюционной интеллигенции, как будто уже переболела болезнью “левизны” и, даст Бог, обрела в отношении нее некоторый иммунитет; а значит, должна быть способна оценить роль “педагогического жезла” в исторической перспективе.
История как амфибия
Еще один ряд трудностей создает экспансия естественных и точных наук, теснящая историю в ее исконной вотчине.
Здесь, собственно, надо различать два разных “фронта”. Один из них проходит внутри самой исторической науки. Он возник в середине ХIХ века. Предшествующую традицию в наши дни часто называют “идеалистической”, хотя это очень неточно. Историки, которых относят к этой традиции, исходят из того, что мир человека качественно отличен от мира природы, — но это так и есть, и при чем тут “идеализм”?
В то же время историков-“идеалистов” отличала чрезмерная самоуверенность, нашедшая отражение в знаменитой формуле Леопольда фон Ранке: прошлое надо изображать таким, “каким оно было на самом деле” (wie es eigentlich gewesen). Одна маленькая девочка пыталась вразумить маститого историка: чтобы узнать правду о том или ином событии, надо просто найти человека, который видел его своими глазами. Но даже если бы мы сумели найти человека, который был свидетелем, допустим, сражения при Гавгамелах или сцены убийства Цезаря в сенате, было бы опрометчиво целиком довериться его впечатлениям. Потому что у другого свидетеля впечатления могли бы быть в чем-то, а может быть и радикально, отличными.
