Бортко, что совершенно естественно, берет за основу редакцию 1842 года. Пафосная речь Бульбы (Богдан Ступка) перед боем вынесена в черно-белый пролог. Тут — самое главное, квинтэссенция: «За что воюем?» Казацкое войско хмуро стоит под дождем, враги со всех сторон подползают по грязи, Бульба в кольчуге напутствует товарищей: «Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество», — и так далее, все полторы страницы книжного текста. Ступка произносит эту речь неспешно, проникновенно, с интонациями политрука из советских фильмов, время от времени ударяя себя кулаком в железную грудь. Звучит она вполне современно. Пафос реванша: «В какой у всех была земля наша чести», а стала как «вдовица после крепкого мужа, сирая», — плюс гимн национальной исключительности: никто не умеет так любить, как любит русская душа, и умирать, как русские, тоже никто не умеет, ибо «не хватит у них на то мышиной натуры их».
А дальше уже в цвете распахиваются ворота Тарасова хутора, кадр заливает солнце, Остап (Владимир Вдовиченков) и Андрий (Игорь Петренко) в долгополых бурсацких свитках соскакивают с коней, и следует хрестоматийное: «А поворотись, сынку!» Однако уже в сценах на хуторе заметно, как Бортко намеренно отклоняется от первоисточника. У Гоголя жена Тараса «была жалка, как всякая женщина того удалого века». В фильме же Ада Роговцева — «старушка» довольно решительная: запросто может плеснуть в лицо разошедшемуся мужу ведро воды, и он ей на это слова не скажет.
Мир запорожцев был подчеркнуто мужской мир; крестьянские, родовые связи в нем — демонстративно отринуты. Бортко адресуется к сознанию именно что патриархально-крестьянскому, где род, жена, дети — основа мироздания. Едучи по степи, Бульба вспоминает, как когда-то его жена на телеге родила Андрия, как он любовно окрестил младенца в Днепре и положил на руки старшему сыну. Бульба в фильме — в первую очередь отец. Отец с большой буквы. Не атаман, не отчаянный предводитель казацкой ватаги, не «бич Божий», но глава и хранитель рода. Казалось бы, оправдать при таком раскладе сыноубийство — задача немыслимая. Но авторы как-то справляются, вынужденно при этом кромсая и дописывая текст Гоголя.
