Бортко вообще очень смущает воспетый Гоголем «лыцарский» менталитет казаков, и он все время вынужден его «подправлять», но не в сторону современных представлений о гуманизме, а в сторону идеальной патриархальной нормы. И чтобы сделать из своевольного, бешеного Тараса благородного отца и стопроцентно положительного героя, его поступки приходится дополнительно все время «оправдывать».
Вот, например, Тарас, бросив жену и хутор, решает ехать на Сечь. Думаете, просто так, погулять? Не тут-то было. Он вспоминает о страданиях соплеменников в басурманском плену: мелькает черно-белое «видение» — злые татары на фоне Ялтинского дворца бьют по лицу молодую блондинку в рубище.
Или вот как, например, оправдать сомнительную интригу с переизбранием кошевого? Легко! Бортко придумывает ночную сцену, где сыны Тараса демонстрируют свои боевые умения (в бурсе, видимо, хорошо было поставлено военное дело). Остап что-то там рубит шашкой, а Андрий берет пистолет и вышибает яблоко из рук старого казака Мосия Шило (Михаил Боярский). Шило обижается, говорит: теперь я буду стрелять. Заставляет Андрия водрузить яблоко на голову и начинает изображать из себя Вильгельма Телля. Шило пьян в стельку, дуло ходит у него ходуном. Все затихает. Серия напряженных крупных планов. На лице Тараса — нешуточная тревога за сына. Шило стреляет. Яблоко разлетается. Тарас говорит: тьфу! И идет к кошевому базарить насчет войны. Понятно: он беспокоится, что без дела казаки в Сечи перекалечат друг друга без всякой славы и толка.
Разленившийся, заплывший жиром старый кошевой (Владимир Ильин) возражает: какая война? Со всеми мир. Но Тарас не сдается, подбивает запорожцев писать знаменитое «Письмо турецкому султану» (на экране — картина Репина), а потом говорит, что письмо понарошку, кошевой воевать не велит. Кошевого тут же свергают, выбирают нового, мажут ему голову грязью. Из церкви выходит духовенство с пением «Со святыми упокой…» — то ли в знак того, что новый кошевой умер для прежней жизни, то ли в свете неминуемой грядущей войны запорожцев отпевают заранее…
