Впервые за пять лет я был свободным человеком, никак не ограниченным в связи и доступе к информации. Я мог связаться с любым из своих знакомых. Мог восстановить свои страницы в социальных сетях, дав всем знать о своем воскрешении, или создать новые. Более того. Впервые за всю свою жизнь я был свободен и во всех остальных отношениях. Мог поехать куда угодно, заняться чем угодно, начать совершенно новую жизнь.
И все-таки пустота в моем сердце навевала тоску. Через два дня мне должно было исполниться тридцать три года. Но я не представлял себе, где и с кем я проведу этот день, что вообще значит эта дата, что мне делать дальше. Я был настолько одинок, насколько это можно себе представить. И, по-видимому, еще не научился жить с собой в гармонии.
— Знаешь, что я чувствую, глядя вперед? Мне хочется вернуться назад в палату, задернуть жалюзи и зарыться с головой под одеяло, — признался я врачу, который за месяцы лечения стал едва ли не самым близким мне человеком.
— Понимаю тебя, Димитрис, — врач ободряюще потрепал меня по плечу. — Но время пришло. Ты достиг потрясающих успехов. Твой случай был уникален по своей тяжести. Теперь я могу это тебе сказать. Но ты совершил настоящий подвиг и восстановил свое здоровье уже достаточно, чтобы начать постепенно возвращаться к нормальной жизни.
Поколебавшись, Перельман продолжил:
— Ты один из немногих моих пациентов, кого я отпускаю в мир с чистой душой. Ты показал себя очень волевым человеком. Я не сомневаюсь, что ты справишься и дальше.
— Спасибо. Хотел бы и я так же в это верить.
— Если тебе когда-нибудь станет тяжело — мой номер у тебя есть. Ты можешь звонить мне в любое время, когда захочешь. Ночью, в выходные, без разницы. Я серьезно. Всегда лучше позвонить тому, кто тебя поймет, и высказаться, чем сидеть в одиночку с тяжелыми мыслями.
— Спасибо тебе, — кивнул я. — Спасибо за все.
— Тебе ведь есть куда пойти?
— За это не беспокойся.
На мое имя было забронировано место в одной из недорогих гостиниц Стокгольма, которую порекомендовал Большой Пит незадолго до того, как он с Донни и еще кое-кем из ребят вынужденно подались Сидней из-за проблем со стокгольмской визой. Она-то и станет отправным пунктом для моих новых мытарств.
«Соберись, Димитрис», — сказал я себе наконец. Вздохнул. И сделал первый смелый шаг вперёд.
§ 66
Проклятый зрительный нерв напомнил о себе незадолго до окончания смены. Но я продолжал работать, опустив голову и сцепив зубы, чтобы не застонать. Такое уже бывало. Оставалось лишь терпеть. Рано или поздно боль должна была прекратиться.
Я знал о боли практически все — мы с ней были неразлучны, как сиамские близнецы. Правда, иногда она все же покидала меня, будто ей требовался отдых. Но я всегда знал, что рано или поздно она вернется. Симптомы были хорошо мне знакомы. В такие моменты, как этот, глаз начинал конвульсивно дергаться, а лоб покрывался холодной испариной. Худших мучений, чем эта, я не знал. Зрительный нерв причинял мне больше страданий, чем суставы и позвонки перед переменой погоды. И даже больше, чем нога.
«Постоянно терпеть такую боль — ненормально», — как всегда, стали исподтишка подкрадываться ко мне подлые мысли. — «Врачи не спроста говорят тебе это. Человек не должен испытывать такие страдания. Есть множество препаратов, способных облегчить боль. И это вовсе не наркотики. Миллионы людей живут полноценной жизнью, свободной от мук, лишь благодаря медикаментам…».
Но я не внимал голосу дьявола. Мое тело могло сколько угодно молить о пощаде, но дух, который руководит этим телом, не будет сломлен. Я прекрасно понимал, что моя воля — это все, на чем держится моя жизнь.
— Димитрис, — в дверь бытовки без стука вошел старший смены, впуская следом за собой оглушительный грохот, который разом заполонил собой все пространство помещения.
Торопливо заперев герметичную дверь, сняв наушники и вздохнув, мастер спросил:
— Ну что ты там ковыряешь его битый час? Сделай перерыв, чаю хлебнем.
Отраслевое профсоюзное объединение недавно добилось для работников права употреблять чай и кофе с разумной периодичностью вне обеденного перерыва, за что раньше были предусмотрены денежные штрафы. Эта маленькая победа, а на мой взгляд скорее насмешка со стороны работодателей, вызвала настоящий восторг у старшего смены, будто он лично возглавлял недавнюю забастовку и вел переговоры с союзом работодателей. Я относился к таким вещам намного спокойнее, а сейчас мне и вовсе было не до этого. Сцепив зубы, я продолжал ковырять отверткой вышедший из строя резервный аккумулятор, контуры которого расплывались перед глазами. Занимаясь чем-то, легче переносить боль, чем сидеть за чашечкой чаю.
— Эй, с тобой все вообще в порядке? — неуверенно спросил старший, подходя ко мне. — Ты мокрый весь. Глаз дергается. Что там с тобой? Принимал что-то? Дружок, ты же знаешь, сейчас у нас с этим строго…
— Я не принимаю наркотиков, — сквозь зубы проскрежетал я.
