От бокса Джо перешел к тяжелой атлетике. Теперь доктор подробно описывал свое последнее посещение атлетического зала, и обсуждал со мной различные техники. Штанги, гири, гантели — все это всплывало перед моими глазами, будто я видел знакомые снаряды воочию. Я вспоминал, с какой легкостью и каким удовольствием я проводил по два-три часа в занятиях каждый день, еще с юности, какими сильными и рельефными были мои мускулы, с каким восхищением смотрели на меня товарищи и девушки. И на душе становилось еще хуже.
— Послушай, Джо, — наконец вздохнул я. — Я теперь, по ходу, инвалид. Но не по части ума. Так что я понимаю, куда ты клонишь. Так вот — прекрати ты наконец нахрен и делай свой массаж.
— О чем ты, дружище?
— Не валяй дурака. Ты, ясное дело, думаешь, что поможешь мне поскорее стать на ноги, если напомнишь о моем былом здоровье и раззадоришь. Но вместо спортивной злости ты вызываешь во мне депрессию.
— Ой. А я и не думал, что ты такой слабачок и нытик.
— Можешь меня брать на «слабо» сколько хочешь. Мне не два годика. Мне больше не быть спортсменом, и ты знаешь это лучше кого-либо.
— Тебе больше не стать чемпионом мира в супертяжелом весе, братишка, — не стал спорить врач. — Но ты бы очень удивился, если бы узнал, на что иногда способны люди, которые пережили почти то же, что и ты…
— Я знаю что такое Параолимпиада, Джо. Я просто прошу тебя заткнуться и не напоминать мне больше о том, что я инвалид. Хотя бы сегодня. Я имею право хоть на такую просьбу?
— Лады. Прости, дружище, — примиряюще поднял он руки, слыша, что в моем голосе уже появляется раздражение.
Но напоследок он приберег кое-что еще.
— А у тебя есть девчонка, а? — лукаво спросил он под конец сеанса.
— У меня было их много. Еще тогда, перед войной, — мрачно процедил я.
В этот момент что-то хрустнуло в спине.
— А-а-а, дерьмо!
— Прости, прости. Я же легонько совсем. А на фронте что? — как ни в чем не бывало, переспросил Джо. — Ну, там, полевые романы с симпатичными медсестричками, буйные сексуальные марафоны во время увольнительных. Я же знаю, как оно бывает, сам служил медиком в морской пехоте.
— Ничего, — произнес я злобно, даже не подумав рассказать о том, что было в 89-ом.
— У вас в части что, не было ни одной симпатичной цыпочки? — хихикнул физиотерапевт. — А я, скажу тебе честно, глаз не мог оторвать от этих крошек в военной форме. У нас в части были очень даже ничего такие экземпляры. И старину Джо они вниманием не обделяли. Если бы не моя ревнивая и пылкая цыпочка, ждущая дома, даю слово, уж я не прошел бы мимо. Нет, серьезно, ты что, за все время службы ни разу не совал своего перца никуда, кроме правой ручонки?
Я угрюмо молчал. Джо не знал, а может быть, делал вид, что не знает, что еще с Грей-Айленда легионеров пичкали средствами, из-за которых сексуальное желание исчезало, будто его никогда и не было, и за эти годы я почти забыл, что такое женщины. Скорее всего, он специально завел разговор о сексе. Должно быть, где-то в дурацких медицинских учебниках написано, что восстановление полового влечения — это ключ к выздоровлению всего организма.
— А я вот только сегодня утром кувыркался со своей бэби. Эх, парень, если бы ты видел, как она хороша, ты бы просто захлебнулся в слюнях от зависти. Ее попка напоминает самый сладкий персик, какой можно найти в саду Эдема. И знаешь, она очень любит, чтобы малыш Джо поигрался с ней утром. Знаешь, как ей нравится больше всего?
— Избавь меня от этих подробностей, — прошептал я, с тоской думая о своем полном половом бессилии. — Мне это правда неинтересно.
— Что, совсем?
— Совсем.
— Так ты по мальчикам, да? Может, на меня глаз положил?
— Да пошел ты.
— Ладно, не серчай, дружище, — мирно ответил физиотерапевт, делая очередное движение, от которого из моей груди вырвался глухой стон.
Я надеялся, что он наконец заткнется. Но надолго его не хватило. По широкой добродушной физиономии Джо расползлась ухмылка, по которой было видно, что в его голове созрел новый план, как меня достать.
— А знаешь что, не надо вешать мне лапши, что тебя это не интересует! Я подметил, как ты косишься на нашу медсестричку. Аж слюнки текут.
— Чушь, — фыркнул я.
— Ну уж нет, Джо ты этим не проведешь. Ишь чего захотел, самец?! Эта датская цыпа, это же девчонка — первый класс. Половина больницы, держу пари, хоть раз да передергивали, думая о ней. Я-то так точно.
— Вот в чем я ни минуты не сомневаюсь, озабоченный ублюдок, — фыркнул я.
— А что такого? Передернуть — это не изменить.
В этот момент в спине что-то хрустнуло.
— А-а-а!!
— Ой, прости. Это случайно. Не в отместку за «озабоченного».
— Да пошел ты! Как же ты меня достал! Скоро уже конец этого проклятого сеанса?!
— Я тоже люблю тебя, братишка.
§ 49
Когда после того самого сеанса физиотерапии, 27-го февраля, Ульрика появилась в палате, я невольно вспомнил о словах Слэша, которые норовил пропустить мимо ушей.
