Миро был жив. Если у него и были какие-то неприятности из-за меня в мае 89-го (а я давно начал подозревать, что мне солгали о его якобы аресте или похищении), то они не оставили значительного следа на его судьбе. А вот беременность его жены Шаи, которую они так и не прервали, закончилась рождением дочери. И это событие круто повлияло на их судьбу. Они вынуждены были покинуть «зеленую» зону, куда я их с таким трудом пристроил, и сейчас, судя по всему, обретались в трущобах за «социальной линией». Во время войны формальное разделение на «зеленые» и «желтые» зоны было отменено, но фактически пропасть между их жителями никуда не делась, и жизнь в трущобах была не сахар.
Миро часто делился новостями какого-то бара, в котором, судя по всему, и работал. Его жена, как я мог судить из фото, работала там же. Их дочери сейчас было почти четыре годика. Они назвали девочку Алисией. Судя по фотографиям из социальной сети, ребенок был бледен и не слишком здоров. Но на фото она все время улыбалась. Как и ее родители. Их жизнь явно была непростой. Но вместе они выглядели счастливыми.
Я вспомнил, как убеждал Миро, что им следует избавиться от ребенка. Сейчас, глядя на фото вполне живого человечка с осмысленными глазками и улыбкой, мне вдруг стало неуютно от мысли, что его появлению на свет я хотел воспрепятствовать.
— Как бы там ни было… рад за тебя… братишка, — прошептал я, едва сдержав внезапно нахлынувшую на меня сентиментальность, из-за которой на глаза едва не навернулись слезы.
Я подумал, что Миро, почти пять лет бывший уверенным, что я погиб, вряд ли поверит своим глазам, увидев меня живым. Да еще и в таком состоянии. Что ж, он тоже прошел в свое время через войну и потерял на ней очень многое. Он должен понять меня. Должен помочь. Я обязательно наведаюсь к нему, когда выберусь отсюда. Или, вернее —
Нашлась информация и о Дженни Мэтьюз. Около года назад пожилой уже Ральф Мэтьюз пережил инсульт, едва не оставив свою супругу вдовой и оказавшись частично парализованным. Но в остальном с Дженни, кажется, все было в порядке. Теперь она носила фамилию своего нового мужа — Фицпатрик. Это был тот самый ее сокурсник, ради которого она со мной и рассталась. В начале войны он пошел добровольцем в миротворческие силы и до самого ее конца работал в военном госпитале в Брисбене. Дослужился до звания майора медицинских войск, получил за свой труд множество медалей и наград и стал уважаемым в обществе гражданином. Теперь имел собственную небольшую клинику. Дженни до сих пор работала в Институте хирургии глаза в Сиднее, где проходила в свою время практику и интернатуру.
— Хоть у кого-то все стабильно, — прошептал я, уверившись, что в жизни Дженни моя роль окончена уже много лет назад.
Перельману не удалось ничего узнать ни о Джероме Лайонелле, ни о Рине Кейдж, ни о Клаудии Ризителли. Это расстроило меня, но я утешил себя тем, что никто из этой троицы никогда не был особо публичным и активным в социальных сетях человеком. У каждого из них были свои причины, по которым их шансы не дожить до конца войны были высоки: у Клаудии — ее проблемы с властями Содружества; у Джерома и Рины — их бойцовский характер и неосторожный нрав. Тем не менее оставалась еще надежда встретить их.
И, конечно же, Перельман нашел информацию о Роберте Ленце. Я не раз слышал о нем и во время войны. При всей изолированности «Железного Легиона» от окружающего мира это имя было там известно. Он числился, кажется, советником министра обороны, и не был публичной персоной. Но о Ленце говорили как о весьма влиятельном человеке. Ходили слухи, что Роберт — один из «серых кардиналов», которые координировали связь между Содружеством и частными военными компаниями, заставляя эти громадные структуры, юридически отдельные, а в реальности неотделимые одна от другой, работать слаженно.
Роберту было уже шестьдесят пять. Он не занимал никаких официальных постов, окончательно став пенсионером. Но, судя по фотографиям и информации из социальных сетей, выглядел довольно бодрым. По фото я смог заключить, что мой бывший опекун увлекался яхтингом, рыболовлей, большим теннисом и игрой гольф, живя на солидной вилле в заново отстроенной «деревне миллионеров» в Марабу, куда он вернулся после окончания войны. Его сын Дэвид с женой имели четырехлетнюю дочь Софию, зачатую согласно закону. Ребенок выглядел жизнерадостным и беззаботным, каким могут быть здоровые дети, живущие в состоятельных семьях и окруженные большой заботой. На многих фотографиях девочка была запечатлена вместе с дедушкой и бабушкой. Загорелый Ленц в белом блейзере с эмблемой гольф-клуба широко улыбался своими безупречными зубами. На щеках, на подбородке и на груди под полурасстегнутой тенниской были видны седые волоски. На пальце блестело в солнечном свете старое обручальное кольцо, которое он носил все эти годы. Крепко обнимая внучку, он выглядел добрым и пушистым, как огромный плюшевый мишка.
