«М-да, Роберт», — подумал я. — «Ты создал вокруг себя действительно райское местечко. Ты всегда оберегал свою тихую гавань от злых ветров. Но никто больше, кроме этих людей, не стоил в твоих глазах ни пенни. Всю свою жизнь ты шел по трупам, плел интриги, лгал и играл человеческими судьбами. Такие, как я, мой отец, Клаудия — мы были лишь пешками в твоей игре. Ты пригревал нас и прикармливал, словно дворняг, когда мы были тебе нужны. Твое добродушие было лицемерным и недолговечным. У тебя никогда не екало сердце и не дрожала рука, когда кем-то из твоих «питомцев» приходило время жертвовать».
Я не был настолько наивен, чтобы полагать, что Ленц, при реальном занимаемом им положении, не знает о моей судьбе и не способен помочь. Он не считал нужным этого делать. Скорее всего, за этим стоит даже нечто большее, чем просто безразличие. Теперь казалось практически несомненным, что он был причастен к интригам, которые велись вокруг меня, с самого начала. Он лгал, что не знаком с Чхоном. Нет, он действовал с ним заодно. Вероятно, именно Ленц в далеком 60-ом предложил моим родителям заключить «сделку с дьяволом», согласившись на генную модификацию своего еще не рожденного сына в обмен на его душу. А в 89-ом он помог Чхону заманить меня в «Железный Легион», так как считал, что именно там мне и место — выродку, созданному за деньги корпораций и им же и принадлежащему. Он прекрасно знал, что такое «Железный Легион» и что мне там предстоит. Но он не забивал этим голову и вычеркнул меня из списка своих проектов, не сомневаясь, что я не переживу той судьбы, которую уготовил мне Чхон. Лишь моя глупость и доверчивость не позволяли мне разглядеть истинные намерения этого человека и заставляли принимать его якобы участие ко мне за чистую монету.
«Интересно, что бы ты сказал мне, Роберт, если бы увидел сейчас меня? Вернее, то, что от меня осталось?» — подумал я, с ненавистью глядя на его фотографию. — «О, я знаю. Ты, как всегда, начал бы лгать. О, ты просто мастерски лжешь, это настоящий талант. Как же долго тебе удавалось делать из меня идиота! Но ты дьявольски умен. И ты понимаешь, что я больше не куплюсь на твою ложь. Поэтому не станешь и пробовать. Да и зачем? Я ведь отработанный материал. Можно забыть обо мне и наслаждаться райской жизнью на пенсии. Может быть, где-то в соседнем особняке живет и сам Чхон. Может, вы с ним, два закадычных дружка, любите иногда сыграть партейку-другую в шахматы. Как вы всю жизнь играли настоящими, живыми фигурами…».
— Димитрис, пора на процедуры! — голос Ульрики, вошедшей в палату, отвлек меня от рассматривания фотографий и я тут только заметил, что пальцы сжались с такой силой, что скомкали изображение Роберта с его счастливой семьей. — Надеюсь, с твоими друзьями, о которых ты спрашивал доктора, все в порядке?
— О, да, Ульрика. Мои «друзья» в полном порядке, — прошептал я, отбросив комок бумаги от себя прочь.
§ 47
Видя, что я начал охотнее идти на контакт с людьми, доктор Перельман был вне себя от воодушевления. Врач, несмотря на все свои заботы, не жалел времени, чтобы удовлетворить проснувшуюся во мне жажду общения. Он явно получил на мой счет строгие указания насчет тем, которых стоило избегать, и список таковых был весьма внушителен. Но он все равно умудрялся задавать миллион вопросов.
Он расспрашивал меня о моих любимых фильмах, музыке, играх, что я люблю есть на завтрак, а что на ужин, какое время года я предпочитаю и какую погоду, а также еще множество столь же общих и невинных вопросов, отвечая на которые мне не приходилось прямо выдавать важные факты своей темной биографии.
Так же охотно врач рассказывал о себе: о своей жене, о сыновьях, коллегах, о том, как он любит париться в русской бане, о своей коллекции старых моделей автомобилей, о любимой команде по крикету, об Интернет-магазине электроники, которым владеет его племянник.
— Знаешь что, Димитрис, — с улыбкой мечтателя рассказал врач в среду на той же неделе, подходя к окну в углу палаты и теребя пальцем светлые жалюзи, сквозь которые в палату падали лучики света. — В один прекрасный день ты встанешь на ноги, сможешь подойти сюда, и увидеть то, что вижу я.
Приподняв секцию жалюзи, он радостно вздохнул и продолжил:
— Из окна твоей палаты, между прочим, просто замечательный вид! Стокгольм — самый красивый из оставшихся городов на Земле. В этом я тебя уверяю. Здесь всегда свежо и солнечно. Наш город стали называть «городом институтов» — здесь их больше тридцати. Каждый день по улицам гуляют студенты — молодые, веселые. Большинство наших улиц засажена елями и пихтами, это настоящие гиганты. Весь год они стоят, отбрасывая на улицы тень своих пышных ветвей, и источают изумительный аромат хвои. В прохладном теньке стоит множество деревянных лавочек, и повсюду журчат фонтаны. Нигде нет столько фонтанов, как в Стокгольме, уж ты мне поверь. Подумай только — тебе достаточно пройти всего несколько шагов, чтобы насладиться этим великолепным зрелищем…
