Ну, если не к пирам злоумышленья взывает все это, так, во всяком случае, к сарказму; вот почему “без иронии как первородного греха художественной речи — тут не обойтись” (А. Арьев). Ирония вползает в самые даже патетические пассажи, она у Лурье — родная сестра лирики. Слегка видоизменив слова, брошенные им о Гоголе, заменив одно имя собственное другим, скажем: “...самые потрясающие события в прозе Лурье — события слога”. Вот послушайте:
“Есть такая реальность, в которой никто из нас не старше двадцати семи, — помните, Чехов в повести „Три года” писал про это? — и каждый умен, и каждый лежит в долине Дагестана, убитый, как дурак, другим каким-нибудь тоже дураком, — с догорающей в мозгу мыслью о какой-то совсем не дуре далеко за горизонтом — это очень важно, видите ли: заплачет она или нет?
...И другая меланхолическая мечта: от недостойной роли в бессмысленном фарсе отказаться — бросить свой текст злому режиссеру в лицо! — а из театра все-таки не уходить — затаиться в оркестровой яме на всю вечность, любуясь декорацией, — существовать не страдая, бесплатно, и чтобы темный дуб склонялся и шумел”.
Есть в этом тексте что-то детски-толстовское, упрямо прущее напролом, наивность человека, идущего до конца в рассуждениях (кстати, обратите внимание на двух “дураков” и одну “не дуру” в первом абзаце: торчат как-то слишком прямо, как случается у Льва Николаевича), и нечто достоевское тут же мерещится: “бросить... в лицо!.. и затаиться”; и все это окутано мягкой горько-печальной стиховой дымкой: “не страдая, бесплатно, и чтобы...” — да где ж это взять? — и юмором — до чего конкретная оказалась мечта: “затаиться в оркестровой яме”. А “яма” с вечностью-то соседствуют как чудно!
Этот текст взят наугад, первая попавшаяся страница. В каком-то отношении он не типичен:Толстоевскийна самом деле в разговоре о Лурье ни при чем, хотя отзывчивое слово Лурье дает множество обертонов. Совсем другие предшественники поработали в его пользу.
“Женская красота для Толстого должна быть непременно скромной, как фиалка, и прятаться под большими полями шляпы. Красоте в жизни полагается лишь одна минута надежды на счастье, пока шляпа с большими полями и pince-nez ученого склоняются над так и не названным грибом. Не удалось — скройся, подурней и оставайся на всю жизнь общей тетушкой, Софи из „Войны и мира”.
Удалось — рожай и корми, корми и рожай.
Музыки даже не слушай, один Бог знает, что еще может из музыки выйти!”
