И автор говорит, что убитая за прелюбодеяние, может быть, даже за одно кокетство, жена (в “Крейцеровой сонате”, как помните) убита “главным же образом и не за прелюбодеяние, и не за кокетство, а за то, что Толстой с молодости не может видеть женского стана, обтянутого джерси”.
Это не Лурье, это — Анненский, “Книга отражений”.
(Заметим в скобках, что в знаменитой сцене из “Анны Карениной” — сцене несостоявшегося объяснения в любви между Кознышевым и Варенькой, которую имеет в виду Анненский, — нет шляпы с широкими полями (как и пенсне ученого, вместо него — сигара), белая косынка покрывает черные волосы Вареньки, но шляпа все-таки фигурирует — шляпка “так и не названного” (тут нам слышится голос Набокова) гриба. Путаница деталей ситуации характерна для поэтического мышления; вспомним по этому случаю бродячую родинку на лице Альбертины у Пруста: никак не установить ее истинное место, в воображении героя она все время перемещается.)
Подобных цитат из Анненского, изобличающих источник гибкой, подвижной фразы Лурье, можно — и очень хочется — привести множество, жаль, что рамки рецензии этого не позволяют. Но даже по одному отрывку легко увидеть и храбрую мысль, и проворство проникающей в сердце интонации устной речи — эти повелительные наклонения, обращенные к персонажам (“скройся, подурней... музыки даже не слушай”), эти домашние разговорные клише (“один Бог знает, что еще может... выйти!”). Так и вижу, как на заре туманной юности Лурье выудил из Анненского, радостно схватил то, что нужно, прижал к сердцу, утащил к себе и никогда не отпустил... Молодец!
Обратим внимание на то, что просто “блестящие выражения” в прозе, как известно, “ничему не служат”. Нам так нравится приведенная цитата потому, что Анненский “раскусил” Толстого. На высказанную мысль можно сослаться, ее хочется процитировать. Лурье так же раскусил Гоголя, Достоевского, Гончарова, Жуковского, Зощенко, Салтыкова-Щедрина, Горького... В каждом портрете читатель найдет какую-нибудь неожиданность.
