Но нам особенно обидно за Анненского, одно название эссе о котором — “Русалка в сюртуке” — вызывает отчаянный протест. Гимназисты Царскосельского лицея смеялись над ним, но что вызывает смех у литератора следующего века? Боже мой, разве называли бы его своим учителем все наши лучшие поэты (“А тот, кого учителем считаю...” — Ахматова; “родная тень в кочующих толпах” — Мандельштам), если б он походил на ту жалкую, бледную, подводную фигуру, которую рисует Лурье? “Этой лирике не хватает энергии. Садятся аккумуляторы, садится голос... Возникает множество помех, избыточных шумов... И стихи тянутся как похороны”. Странная здесь происходит путаница: свойства предмета описания характеризуют качество письма. Да, у Анненского упоминаются похороны — например, в “Балладе”, одном из самых прекрасных стихотворений в русской лирике. Какая энергия мысли, стиховых сил! Стихи аккумулировали всю печаль жизни и ужас смерти, душа в них сжата и мысль напряжена — как это “тянутся как похороны”? Этот поэт умел включить в стихи побочные, фоновые явления — зрительные и звуковые, — да, и шорох переворачиваемых страниц, и “шипенье... граммофонной пластинки”, и “скрип мела по классной доске”. Но это не “множество помех” при чтении, а новое качество стиха, которому и учились у Анненского, оно заставляет бодрствовать все органы чувств вплоть до осязания. Приписывать выражаемое поэтом состояние души самому строю стиха... Как если бы театральный критик об актере, исполнявшем роль Хлестакова, говорил: хвастливый, лживый, глупый, неразвитый...
