Новый Мир ( № 10 2002) полностью

Однако Гордон мог бы при желании стать нашим отечественным Херцогом. С картинами немецкого режиссера “Пастуха...” сближают не столько формальные моменты, сколько содержательная сторона. Вернер Херцог всегда занимался тем, на что намекает в своей дебютной картине Александр Гордон: исследовал природу “гордого человека”, волею судеб или по собственной воле оказавшегося по ту сторону добра и зла. Герои Херцога живут по закону персональной этики, в режиме свободы от требований социума, не важно — обоснованных или нет. Один из ранних шедевров Херцога так и назывался “Каждый за себя, а Бог против всех”. (Вот и Колька сетует: “Никто в природе ни за что не отвечает”.) Херцог выбирает предельные случаи, безупречного конкистадора Агирре или несчастного инвалида Строшека, для того чтобы с начала и до конца картинызаблокировать человеческий диалог.Ибопредельному человеку— герою или уроду — не о чем говорить счеловеком нормы.Херцог исследует последствия нарушенной коммуникации.

Наконец, о явном минусе работы Александра Гордона. Это аморфность, недоделанность драматургии, порожденнаявнежанровым сознанием,которое следует посчитать тяжелой болезнью отечественных художников (критиков тоже). Хорошим тоном до сих пор считается пресловутая “искренность”. Это связано именно с тем, что в России никто из “грамотных” не желает признавать свою социопсихологическуюограниченность,с вытекающей отсюдаангажированностью.Все настаивают на своейбезграничнойдуховности. С безграничной духовностью, однако, прямая дорога в скит. В миру такие не выживают.

Не то чтобы ты “искренний”, а попросту исправно выполняешь социальный заказ своей группы, сливаясь с нею в творческом экстазе. Сказано же: нельзя жить в обществе и быть от него свободным. Сказано верно. Исключительные случаи в деталях рассматривают Гордон и Херцог. Не надо слишком гордиться собой и своей самостоятельностью. Например, наша самостоятельность теряет смысл перед окошком кассы, где выдают зарплату. Или на супружеском ложе. Полную свободу человек обретает только в гробу.