В статье 1962 года пристрастному и беспощадному анализу было подвергнуто стихотворение Андрея Вознесенского, тогдашнего кумира “продвинутой” публики, и вынесен суровый (хотя, быть может, и поспешный) приговор: “иллюзия творчества”, “иллюзия полного владения формой при абсолютной формальной разболтанности”. В относительно недавней статье “Генесис „стиля опережающей гениальности”, или Миф о великом Бродском”, опубликованной в “Континенте” № 113 за 2002 год и вошедшей в настоящую книгу, предметом ревизии становится творчество Иосифа Бродского и “культовая атмосфера”, сложившаяся вокруг него. Коржавин не случайно произносит слово “культ”, сближая политические и эстетические смыслы. “Любой культ требует всеобщей зачарованности, а следовательно, цельности и непротиворечивости. Самое легкое прикосновение реальности — такое, как открытие мальчика, что „король гол”, — наносит ему непоправимый ущерб”. Слова об андерсеновском мальчике вырвались не случайно. Роль героя этой сказки Коржавин, в сущности, играет всю жизнь.
В мемуарном очерке “Опыт внутренней биографии” (им бы полагалось открывать книгу, но статья о поэзии приманила заглавием более точным) Коржавин рассказывает о собственной литературной юности. Слово “правда” оказывается одним из ключевых в этом мемуарном повествовании.
“Но какие бы насилия я над собой ни производил, все же, как думаю, одно положительное качество у меня было: я писал и говорил правду, я всегда интересовался тем, что для меня правда и почему это правда…”. “В стихах я никогда не лгал”, — говорит он в другом месте.
Правдивость — это имманентное свойство личности Коржавина, ощущаемое и в его стихах, и в его мемуаристике.
Пишет ли он о своем отношении к поэзии или о том, как верил в революцию и интернационализм и как свершился в нем поворот в сторону “патриотизма”, об отношении к процессам тридцатых и кратковременном сталинизме — ему веришь. То, что стихи девятнадцати-двадцатилетнего Коржавина, перебравшегося в Москву в 1944 году и окунувшегося в кружковую литературную жизнь, которая тогда вовсе не была такой уж монотонной, производили “впечатление взрыва, ибо резко отличались от всего, что было вокруг”, известно не только со слов автора — свидетельств тут предостаточно. Эффект воздействия стихов на слушателей сам Коржавин объясняет не их поэтической силой и даже не политической позицией, а “пафосом правды и смысла”, пафосом “судьбы поколения”, “окончание детства которого совпало с годами сталинских чисток”.
