Нетрудно понять, почему после двух-трех месяцев путешествий Коржавина по поэтическим объединениям он почувствовал, что вокруг него “начинает образовываться пустота”. А что могут думать об авторе слушатели, скажем, “Стихов о детстве и романтике” (написано 30 декабря 1944 года):
Гуляли, целовались, жили-были...
А между тем, гнусавя и рыча,
Шли в ночь закрытые автомобили
И дворников будили по ночам.
Давил на кнопку, не стесняясь, палец,
И вдруг по нервам прыгала волна...
Звонок урчал... И дети просыпались,
И вскрикивали женщины со сна.
О чистках тридцатых, о ночных арестах было не принято говорить публично вообще. А тут молодой провинциал, внезапно появившийся в Москве в подозрительные военные годы, не просто нарушает заговор молчания, он еще высказывает отношение к тем арестам, к официальной версии обострения классовой борьбы, оправдывающей чистки: “И я поверить не умел никак, / Когда насквозь неискренние люди / Нам говорили речи о врагах...” Мало того — он обвиняет “неискренних людей” в предательстве революционных идеалов (на сами идеалы юный поэт пока еще не замахивался, время их ревизии придет позже):
Романтика, растоптанная ими,
Знамена запыленные — кругом...
И я бродил в акациях, как в дыме.
И мне тогда хотелось быть врагом.
Что думали слушатели этого стихотворения, собравшиеся в каком-нибудь литобъединении вроде кружка при “Молодой гвардии”? Скорее всего, задавали себе вопрос, что это — безумная отвага (вариант для идеологически законопослушного начетчика: “вылазка врага”) или провокация? Сам Коржавин в своих воспоминаниях так и не дает внятного объяснения причин своей безумной смелости.
Ведь именно трезвое понимание репрессивного характера режима должно бы удержать человека от признаний солидарности с “врагом”, от заявлений “а может, пойти и поднять восстание?”, которые рискуют быть истолкованы слишком буквально, от иронии по поводу сытенького партийного вождя, спрятавшегося за красными знаменами, — “а трогать нам эти знамена нельзя” (“Знамена”) — ведь сочувствие врагам народа, глумление над красным знаменем и призыв к митингу и восстанию — это уже готовая политическая статья. Даже дело изобретать не надо. Даже свидетелей искать.
