Между тем графиня Лидия Ивановна и француз Landau к самоубийству Анны отношения не имеют: окончательный отказ Каренина дать Анне развод до нее дойти не успел. “Что ж телеграфировать, когда ничего не решено?” — говорит ей Вронский по поводу телеграммы Облонского из Петербурга. “„О разводе?” — „Да, но он пишет: ничего еще не мог добиться. На днях обещал решительный ответ. Да вот прочти”. Дрожащими руками Анна взяла депешу и прочла то самое, что сказал ей Вронский”.
И руки у нее дрожали не потому, что ее волновал текст депеши: руки дрожали потому, что ее ссоры с Вронским приобрели угрожающий и непоправимый характер. “„Я вчера сказала, что мне совершенно все равно, когда я получу и даже получу ли развод, — сказала она, покраснев. — Не было никакой надобности скрывать от меня”. — „Так он может скрыть и скрывает от меня свою переписку с женщинами”, — подумала она”.
Именно эта последняя ссора, затянувшаяся на весь день и на ночь, и привела к самоубийству.
“— Да, кстати, — сказал он в то время, как она была уже в дверях, — завтра мы едем решительно? Не правда ли?
— Вы, но не я,— сказала она, оборачиваясь к нему.
— Анна, эдак невозможно жить...
— Вы, но не я,— повторила она.
— Это становится невыносимо!
— Вы... вы раскаетесь в этом, — сказала она и вышла”.
Но Ахматова была такой же мастерицей гневных реплик, окончательных и бесповоротных фраз. Это ощущается и по ее стихам, причем совершенно не важно, кому в них передана прямая речь, женщине или мужчине. “Улыбнулся спокойно и жутко / И сказал мне: „Не стой на ветру””; “Тебе покорной? Ты сошел с ума!”; “А, ты думал — я тоже такая, / Что можно забыть меня...”.
Толстой показал в своем романе, как зависит человек от своего окружения, общественного мнения, как социальные, семейные связи, принятые моральные нормы оказываются могущественней индивидуальных порывов и страстей. Но заодно, вопреки, может быть, своим намерениям, научил любви на разрыв — и ахматовское поколение ему, возможно, больше, чем кому-либо другому (Тютчеву, Достоевскому, Гамсуну), могло быть благодарно за эту науку.
Л. К. Чуковская в разговоре с Ахматовой заступается за Толстого:
“Когда она умолкает, я говорю только: какие великолепные страницы перед самоубийством.
— Да, да, конечно, множество гениальных страниц. Бормотание мужичка под колесами — великолепная заумь.
А в общем, не любит она, видно, Толстого”.
Любит. Еще как любит! Потому и не может простить.
