Огромное количество ее стихов подхватывает тему любовного бреда, больного кошмара и беспамятства, воспаленного страданием сновидения. Слово “бред” — ее любимое слово: “Она бредила, знаешь, больная...”, “Видишь, я в бреду...”, “Страшный бред моего забытья...” и т. д.
И ничуть не меньшее — варьирует мечту Анны о собственной смерти как наказании для Вронского. “Постель мне стелют эту / С рыданьем и мольбой;/ Теперь гуляй по свету / Где хочешь, бог с тобой!”, “Когда о горькой гибели моей / Весть поздняя его коснется слуха...”, “И нет греха в его вине, / Ушел, глядит в глаза другие, / Но ничего не снится мне / В моей предсмертной летаргии” и т. п.
И еще — мотив самоубийства. Здесь у Ахматовой, как выход, мелькают то пруд: “О глубокая вода / В мельничном пруду”, то река: “Не гони меня туда, / Где под душным сводом моста / Стынет грязная вода”, то петля: “В нем кого-то вынули из петли / И бранили мертвого потом... Мне не страшно. Я ношу на счастье / Темно-синий шелковый шнурок” (вспомним, что Левин тоже не веревку — “спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем”), то яд: “Смертный час, наклоняясь, напоит / Прозрачною сулемой. / А люди придут, зароют / Мое тело и голос мой”.
А в 1971 году было впервые опубликовано стихотворение 1911 года, третья, недоработанная строфа которого выглядит так:
И это юность — светлая пора
...................................
Да лучше б я повесилась вчера
Или под поезд бросилась сегодня.
Итак, глубокая зависимость от Толстого и постоянно возобновляющийся спор с ним. “Ведь где-то есть простая жизнь и свет... / — Но ни на что не променяем пышный / Гранитный город славы и беды...”
И самое главное, не стремилась ли Ахматова всей своей жизнью, всеми любовными романами (“Пленник чужой! Мне чужого не надо. / Я и своих-то устала считать”), поэтическим трудом и славой опровергнуть толстовский взгляд на женщину, взять реванш — в новое время и наяву, а не в романе, — за унижение и катастрофу толстовской героини?
