И на этом пути, одержав в конце концов “победу над судьбой”, она не раз бывала унижена и раздавлена, сначала — любовью и виной: “Уже судимая не по земным законам, / Я, как преступница, еще влекусь сюда, / На место казни долгой и стыда” (январь 1917), — как это перекликается с романом, его смыслом и эпиграфом, объяснять нет необходимости; затем — любовью и клеветой: “И станет внятен всем ее постыдный бред, / Чтоб на соседа глаз не мог поднять сосед, / Чтоб в страшной пустоте мое осталось тело...” (1922), а в сороковые — пятидесятые — неслыханным общественным осуждением и унижением: “А пятнадцать блаженнейших весен / Я подняться не смела с земли” (1962).
Заехав к Долли перед своим страшным концом, Анна говорит Кити, не хотевшей выходить к ней (“но Долли уговорила ее”): “Я бы не удивилась, если бы вы и не хотели встретиться со мною. Я ко всему привыкла”. Можно представить и документально подтвердить, сколько раз Ахматовой пришлось произносить такую фразу. Это чувство “оскорбления и отверженности”, испытываемое Анной, было хорошо изучено и освоено Ахматовой, страдания Анны (упомянем и страшную разлуку с сыном) не оставляли, преследовали и ее.
Сказав о “победе над судьбой”, ибо поэзия, кроме всего прочего, еще и победа над ней, сделаем одно уточнение. Над судьбой — да, но не над Толстым.
И, восхищаясь стихами Ахматовой, и прежде всего, может быть, стихами из книги “Белая стая”, такими, как “Всё мне видится Павловск холмистый...” или “Перед весной бывают дни такие...”, несравненными не только по предметной и психологической точности, но, и это главное, по безошибочно найденному, безукоризненно искреннему тону, признаемся, что иногда она оступалась, голос срывался, вдруг звучала фальшивая нота.
...Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар...
Можно ли не то что сказать, можно ли помыслить такое? И тут понимаешь правоту Толстого с его стремлением положить некий предел женскому (и мужскому) своеволию.
Возможно, Лев Николаевич, не Толстой, конечно, а ее собственный сын, ей этого и не мог простить.
Необдуманное, тем более опрометчивое поэтическое слово опасно. Недаром поэт боялся, “Чтоб персты, падшие на струны, / Не пробудили бы перуны, / B которых спит судьба моя”.
