Наугад. Два совсем коротеньких рассказа: “15-й вагон поезда Москва — Тбилиси” и “Не в тон”. Не понять, прием ли тут осознанный или вполне спонтанное проявление духа самого этого письма, — и в том и в другом рассказе трехчастный такт, отбиваемый повтором фраз. “Так весь вечер и просидел — молча, ожидая кого-то, глядя куда-то на косяк...”; “15-й вагон поезда Москва — Тбилиси так мотало из стороны в сторону, что было страшно”. А в зазорах этих отбивов — какая-то натужная попытка сказать, выразить непоправимую разъединенность с человеком — тем ли, другим, — в котором однажды показалось — свое, родное, чему можно доверять, что осветит мир новизной и надеждой... Еще и еще раз неудача найти в этом мире свое — осмысленное, отвечающее твоей надежде быть чем-то, состояться... Да... Дело в том, что пересказывать рассказы Одоева — почему-то невозможно. И цитаты не очень получается выбрать в подтверждение того основного, что выражают, как мне кажется, эти рассказы. Это “нечто” — как-то по ту сторону выбираемых и сопрягаемых автором слов. След, который остается от этих рассказов, какой-то странный, несловесный, должно быть — эмоциональный.
Авторы небольших предисловий к этой книге, объясняя прозу Николая Одоева, говорят о “натужно хрипящем из здешнего родимого подполья” голосе, о правде и откровении и о том, что пишет он “тьму сознания, опустошенного нищетой и униженностью, когда нет прав ни на что”, о выражении им муки этой задавленности... Вот это мне кажется довольно точным.
Рассказ “Пыльные стекла”. Такт первый, на полстраницы: в двух словах заранее рассказана вся случайная жизнь героев. Марьина Роща, жизнь, подвешенная между волей и тюрьмой, воровская малина, проституция и барышничество, пьянство, естественно; и все это — обыденно и неизбывно. Других горизонтов просто нет, “Пыльные стекла”... И ясно все — уже с самого первого полстраничного абзаца. Далее — повтор, повтор, повтор. Куда бы ни переходил взгляд рассказчика, он как будто хочет сообщить нам все то же, все то же самое. Плотная тавтология смысла. Передается — невозможность вырваться в другую жизнь, в другое смысловое пространство.
