Парадоксальные стихи о том, что о чем-то, требующем непременного высказывания, автор сказать “не сумеет”, но, как обнаруживаешь по прочтении, весьма впечатляюще говорит. Где не хватает слов, приходит на выручку ритм: то, что неподвластно обычной речи, передается рвущейся и возобновляющейся, тягучей, слегка ностальгической интонацией, накладывающейся на мерный полнозвучный анапест. В афористически отточенном финальном двустишии вместе со сменой-расширением метра происходит неожиданное изменение темы, точнее, перенесение акцента. Невозможность полноценного высказывания “на родном” из сиюминутной констатации после нескольких попыток-воспоминаний внезапно осознается и формулируется как тотальная и неустранимая в принципе неизбежность, поскольку “солнце речи родимой зайдет”.
Казалось бы, чисто эмигрантские темы-мотивы. Что все это может сказать нам, оставшимся со всеми здешними проблемами и никуда уезжать не собирающимся? А то же, что дает любая настоящая поэзия, волшебным образом превращающая частное во всеобщее. Представим, что цитированные строки написаны не “за бугром”, а здесь и сейчас. Разве что-то сильно изменится? Разве кризис современной “большой” литературы, ее нечитабельная аморфность — это не “здешнее” переживание-впечатление? Разве не “подкидыш” наш “великий и могучий”, без которого “как не впасть в отчаяние” среди засилья всякой розово-черно-желтой мертвечины? Разве не “подкидыш” во времена коммерческо-потребительской (“оранальной” — по обидному, но точному пелевинскому выражению) жизненной установки и сам поэт со своими попытками что-то такое высказать на языке куда-то канувшей вечности? Или, как говорит Машинская: “Что в рифму гудеть нам, когда не слыхать отголоска? / Ума ни обмылка не сыщешь, / ни мысли обноска”?
