Новый Мир ( № 2 2002) полностью

“Тяжелый, усталый стих Корнилова, непрерывно пропускающий сквозь себя и „прозу”, и „быт”, и „подробности”, смыкается вокруг невидимой точки в самом центре существования. Есть что-то, относительно чего все остальное — не важно. Это невозможно внятно очертить словами. Это существует в несоизмеримости со всем остальным. При таком „западании” внутрь себя — поразительна живая чуткость поэта к внешним впечатлениям, неутолимое любопытство к фактам, неутомимому труду каждодневного бытия, ложащегося в тяжелый стих”.

Так вот: в “Переменах” Корнилов наконец-то сделал видимым (оче-видным!) это что-то, “относительно чего все остальное не важно”:

Дом:

Для других — неприметный,

В целом свете — один...

Женщина(как и созданный ею дом, единственная):

Сорок лет я, плебей,

От тебя без ума.

Дело,в которое можно “прятаться”, “как в бомбоубежище”.

Земля(не земля-родина, а земля — свое место) — и тоже в целом свете одна, оттого-то и жалко ее, жалость, как оказалось, держит и трогает сердценежней и суеверней,чем любовь, дажестранная:

И жалко было страну Россию,

Где вихри воют в пустых лесах,

Где в поле стонут кусты нагие

И тучи носятся в небесах.

И как только Корнилов решился рассекретить местоположение центра своего единоличного существования, стало ясно, что эта “точка” почти идеально совпадает с тем центром, к которому бессознательно, ведомая мощным инстинктом самосохранения, стягивает покалеченные и надорванные силы жизнь, именножизнь, существование,а не народ или страна, — потому как то, что происходит сегодня в бывшем СССР, угрожает небытием не только новой российской государственности, а вообще жизни. Больше того, после “Перемен” можно, кажется, предположить, что и раньше, до всего, в корниловском случае ярко выраженного “западания в себя” не было, а был вековечный российский разлад между умом, падким на “торжественную дичь”, натурой, обожающей “роковые минуты”, и тайной любовью к своим пенатам, охраняющим домашний очаг... Не утверждаю, что Владимир Корнилов вполне отдает себе в этом отчет, однако объективно его лирический герой если чем и успокоен в хаосе неустройств, так это тем, что и ему, “заодно с другими” населенцами постимперской территории, смертельно устававшими от двухвековой гонки, наконец-то не стыдно не рваться вперед (“чтоб брюки трещали в шагу”) и что хотя бы на восьмом десятке можно признаться:

Бестолковы великие дни,

И бесплодны, и сплошь безнадежны:

Выбирать заставляют они

Из того, что принять невозможно.

Я устал от минут роковых

И от прочей торжественной дичи.