Звук.Но не только музыка — Ермаковой важен вообще любой звук, придающий экспрессию даже самым неподвижным предметам. Галькавзвизгиваетпод ногой, снег торевет,товизжит как шрапнель,воздух полонзвона(звонразбрызган!Также есть ещебрызги оваций, рев распыленный, брызги Леты). А блюзхлещет— вот она, стихия воды! — тростникголосит,Итакарыдает,шарманкаскрежещет,волныбренчато сваи,ореткот на руках,тукаето крышу спелая слива,гремит,болтаясь, рельса на ветру,стонетметалл на войне, а надо всем этим пестрым многоголосьем бездумно и безумно распевает меланхольная пастушка, в голосе которой “таится торжество и рокот донных вод”, а в крови “текут расплавленные звезды и жалят и гудят бряцая там и здесь”.
Стихотворный голос Ермаковой “всегда поет”, как та пастушка. Это “фонетический” тип стихосложения, преимущества которого наиболее ярко проявляются, когда оно — звук, а не текст.
“Оглашенный божий пир”.Но что же лежит в самой сердцевине реальности, столь избыточно поющей и сияющей, обрушенной нам на голову, как просвеченная солнечным залпом горькая зеленая волна? Чувство безмерного, бьющего через край счастья, потому что жить весело, а жизнь прекрасна, потому что даже сквозь самые бедственные и тяжкие минуты существования все равно просвечивает “оглашенный божий пир”, на который мы все приглашены. И не только приглашены, а и сами помогаем этому пиру случиться — одним своим присутствием, своей жгучей благодарностью за этот подарок.
“Красоты неизбывной тьма, великая сила, / легион несметный. Еще бы — / сама просила”.
“Ох и балуешь меня, Господи. / Для чего?”
“Хорошо-то как, Господи, в доме Твоем плыву, / отдышусь и черпаю, присвистывая, живу / и держу всю эту музыку на этажах, / только бабочка Глюка барахтается в волнах”.
