Однако прямых высказываний от лица лирической героини в книге не так уж много. Она не любит явно называть чувство — скорее действует косвенно, светом, цветом, звуком, запахом, ощущением звездных мурашек за шиворотом. А еще она то и дело меняет обличья. Иногда выступает в роли невозмутимого наблюдателя, чаще — восторженного слушателя (при этом не без легкой иронии), но вдруг может примерить на себя личину улитки, которая зверь “не горячий и терпеливый”, ожидающей своего непутевогоулита — улисса — Одиссеяв запущенном доме. (И опять мерцает многозначный образ — домзапущенв полет, когда улитка начинает “горячиться, искрить”.) Мы можем увидеть героиню не только рыбой, наблюдающей из глубины “весь этот джаз”, но и бумажным корабликом, ищущим за краем обмелевшей земли “винноцветное море Гомера”. То вечной и верной Пенелопой, то пастушкой, поющей “фаллическую песнь”, то мудрой и лукавой собеседницей Апулея, то украденной и вовсе не наивной юной Европой, а то и самой Афродитой, которую так неумолимо обступили больничные стены, но она все равно улетит, когда захочет. Так что это — комедия масок, запутывающая читателя? Нет, это свойство данного мира, данной оптики, данной поэтической системы — один образ, дробящийся на множество отраженных и переотраженных смыслов. А на самом деле героиня — одна-единственная.
Почтироман.“Колыбельная для Одиссея” — четвертая книга Ирины Ермаковой. Две первые (“Провинция”, 1991; “Виноградник”, 1994) остались почти незамеченными, третьей же (“Стеклянный шарик”, 1998) повезло больше — о ней написано в статье В. Губайловского “Борисов камень” (“Новый мир”, 2001, № 2). Настоящим же “открывателем” поэтического имени стал журнал “Арион”, на страницах которого и публиковались стихи, составившие впоследствии “Колыбельную”. Эта книга — почти роман в стихах, выросший из случайного зерна — одноименного стихотворения, напечатанного в “Стеклянном шарике”.
Он говорит: моя девочка, бедная Пенелопа,
ты же совсем состарилась, пока я валял дурака,
льдом укрыта Америка, битым стеклом Европа,
здесь, только здесь у ног твоих плещут живые века.
Милый, пока ты шлялся, все заросло клевером,
розовым клейким клевером, едким сердечным листом,
вольное время выткано, вышито мелким клевером,
я заварю тебе клеверный горький бессмертный настой.
Пей, корабли блудные зюйд прибивает к берегу,
пей, женихи вымерли, в море высокий штиль,
пей, сыновья выросли, им — закрывать Америку,
пей, небеса выцвели, пей, Одиссей, пей!
Сонные волны ластятся, льнут лепестки веером,
