Сладостней нет ничего нам отчизны и сродников наших.
Кирка-Цирцея касается Одиссея своим жезлом: “Иди, хрюкай вместе со свиньями”. Вокруг вместо человеческих лиц — свиные рыла, спутников героя волшебница уже превратила в домашний скот. Но Одиссей не поддается колдовству, и Цирцея отступает в испуге: “Или ты — Одиссей полютропос, что у тебя в душе неизменный нус?”
У ахейцев не было единого понятия “душа”. “Псюхе”, психея, вопреки современной терминологии, почти не проявляла себя при жизни — это посмертная душа, призрак, обитающий в Аиде. “Тюмос”, дух, наполняющий легкие, податлив эмоциям — это он побуждает человека то ко гневу, то к печали, то к радости. “Нус” ближе к нашему “разуму” (впоследствии его обожествит в качестве правителя вселенной Анаксагор), это постоянное внутреннее качество, которое вместе с тем предполагает и внешнее проявление, — так, Одиссей, лишь мимоходом посещая различные народы, успел узнать их “нус”, то есть “обычай”.
“Неизменный нус” Одиссея предполагает сохранение не только разума, но собственного облика (превращенные в свиней спутники обливаются слезами, то есть человеческого сознания они не утратили, однако “нус” у них уже не тот). Для греков форма и содержание нерасторжимы, и греческая “идея”, превращенная в термин Платоном, первоначально обозначала “внешний вид”, нечто “видное”.
Удивительно, как эта авантюрная повесть противится метаморфозам. Казалось бы, жанр обязывает — побольше чудес, спецэффектов, и ведь Одиссей ничем не скован в своем рассказе, он один уцелел, свидетелей нет, так что, вполне вероятно, кое-что он и приврал в повести, рассказанной феакам, — и все же он не переступает определенную грань, поэзия не превращается в кошмар с расплывчатыми формами. На всю поэму имеется одно лишь волшебное превращение — на острове Цирцеи, — но и перед ним Одиссей устоял и спутникам вернул прежний образ.
