В “Илиаде” все подвиги совершались на узком клочке земли под Троей. Время в героической поэме определялось событиями, день наиболее ожесточенного сражения растянулся настолько, что богам пришлось самим опустить на землю ночь, точно занавес; когда же особых событий не наблюдалось, совокупность дней обозначалась одной строкой или даже одним словом — “эннемар”, “девятиднев”. В “Одиссее” время обрело самостоятельность и стало ощущаться как величайшая загадка, как колдовство. Цирцея может изменить человеческий облик волшебным напитком, но и без ее зелья каждый человек меняется во времени. Меняется — и остается собой?
Те, кто ждут на Итаке, не знают, каким вернется к ним — если вернется — Одиссей.
...С ним же,
Может быть, сходен и видом уж стал Одиссей, изнуренный
Жизнию трудной: в несчастии люди стареются скоро.
Как только Одиссей ступает на берег Итаки, он возвращается из заколдованного времени — военного похода, героики, мифа — в обыденное, человеческое. Богиня Афина “проливает на него безобразную старость”. Одиссей не превращается в другого человека, но и на себя прежнего он не похож. Для узнавания требуется примета, то есть память близких.
Тень Агамемнона неотступно присутствует в “Одиссее” — призрак, которого беспамятность унесет в небытие, память — наполнит жизнью.
Одиссей же сидит на берегу острова Калипсо, мечтая хоть издали увидать “дым отечества”. Агамемнон — тень, дым, вьющийся над погребальным костром; Одиссей, стремясь к дыму отечества, начинает путь от тени к полноте бытия, к имени, родственным узам, памяти.
Одиссей и Протей: отказ от метаморфозы
Заплакав, Одиссей вновь становится Одиссеем. “Теперь я назову свое имя”, — говорит он царю. Обретение себя начинается с имени.
“Я Одиссей, превзошедший хитростью всех смертных, слава моя восходит до небес”. Он называет некое постоянное свое качество. Это еще “Илиада” — Ахилл вспыльчив, Одиссей хитер.
“Я обитаю на Итаке... и нет для меня ничего слаще этой земли”. Две только строки Одиссей посвятил своей хитрости и славе, восходящей до небес, десять — каменистой Итаке, на которой нет места даже для конского пастбища. В отличие от тех героев Одиссей — не сам по себе, он становится Одиссеем только вместе с Итакой.
Я же не ведаю края прекраснее милой Итаки.
Тщетно Калипсо, богиня богинь, в заключении долгом
Силой держала меня, убеждая, чтоб был ей супругом;
Тщетно меня чародейка, владычица Эи, Цирцея
В доме держала своем, убеждая, чтоб был ей супругом, —
Хитрая лесть их в груди у меня не опутала сердца;
