И Розанов почему-то чувствовал себя нашкодившим гимназистом, стоящим перед величественно-счастливым Димитропуло.
От нахлынувшего чувства вины Розанов резко проснулся, засунул руку в карман пальто — нащупать полуимпериалы. Карман был аккуратно срезан.
Несчастный старик еле-еле добрел до дома, упал на кровать. Неделю лежал повернувшись к стене, молчал. На расспросы домашних буркнул, что деньги украли на вокзале.
Постепенно Розанов стал оживать, отводить душу за письменным столом:
“Давно нет хлеба, спичек, мыла. Стоят заводы, транспорт. Страна умирает. Все обработали немцы... Как ходили до войны эти „зоциаль-демократы”. Тысячные толпы, красные тряпки. Всенепременно красные — реклама должна быть яркой. А я не обращал внимания, что на меня не обращают внимания, не видел, что всякая „зоциаль-демократическая” сволочь получает за свой лепет тысячные гонорары. И ведь ни одной мысли. Барабанная глупость, умственная шагистика. Как сделали, а? Бросить на подкупмиллиард,превратить духовную жизнь великой страны в дегенеративный лепет „зоциаль”-демагогов. А наши дурачки поскакали на палочке... „Катедер-зоциализмус”, социалистическая партия Германиисделала заявление.
Ладно. Ваша взяла. Вы рассчитали. Но как подло! Ведь этот „зоциализмус” подл, и то, что связались, пускай понарошку, в большой политике с социал-демократической сволочью, — позорно. Это онанизм. Хуже — Европа занялась скотоложством. „Барышня и осел””.
Солнце зашло, писать дальше было нельзя. Розанов встал из-за стола, потянулся и рухнул на пол. Его окружила ночь.
— Да какие немцы. Пошли теперь немцы вслед за нами в тот же английский “уотерклозет”. Англичане все устроили.
Розанов вздрогнул, повернул лицо на голос. В кресле между двух оконных проемов кто-то сидел.
— Пруссия — государство-проститутка, жила не по средствам, на английские дотации. Другие немецкие государства продавали солдат для английской армии, Пруссия пошла дальше и стала за деньги продавать себя. После франко-прусской войны и создания германской империи отношения с Англией испортились. Социалистическая дрянь, до этого пакостничающая противникам Пруссии, стала поливать грязью самих немцев.
Глаза Розанова привыкли к темноте. В межоконье сидел матрос в бескозырке с надписью “Правда”. В темноте поблескивали буквы, лица почти не было видно. Через окна слепила луна. Однако по угадываемой сквозь мрак схеме движений, выговору и всему прочему чувствовалось — морячок ряженый. Матрос продолжал спокойным, ровным голосом:
