Розанов снова провалился в предсмертье. Внезапно вся жизнь предстала перед ним как на ладони. Вот бродячие танцоры, вот рукомойник, первая публикация... И это все? Больше ничего никогда не будет? “Колода”, беседка, Димитропуло со счастливыми монетами, немецкая педиатрия... Все так. И даже согласен. Пускай. Эх, мои монеточки, грузила свинцовые, жуликами позолоченные, эхе-хе, а сколько счастливых, тихих вечеров просижено в кабинете над ними, сколько мыслей и озарений дала нумизматическая игра. Табак дрянь, а сладок... Табачок-окурочек, эхе-хе. В уборной покурить-подумать. Славные мысли приходили в голову. Великие мысли. И все записано, все останется. Так что прав Поэт, прав: “Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман”. И в основе не так глупо. Простосредств не было. Дали две пушчонки. А я и из двух пушчонок, как капитан Тушин. В предложенной ситуации оборонялся, и оборонялся изворотливо. Грецией защитился от “калтонай-малтонай”, на пружине “калтоная-малтоная” балетным прыжком перепрыгнул тушу немецкой педиатрии, бегемотьей лапой педиатрии раздавил греческую нумизматику. А мысль — осталась. Свободная мысль. И останется. Вот так вот. Жил на окраине Европы, по краю всех и обошел. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел...
Угасающий мозг, подобно перегорающей лампе, работал с утроенной силой. Все быстрее, быстрее, времени почти не осталось. И наконец все озарила последняя вспышка.
Пейзаж собственной жизни плыл внизу с убыстряющейся скоростью. Не совсем обычный ракурс, но, в общем, до боли узнаваемо. СТОП! Пейзаж замер. Какая-то во всем этом таилась Подмена. “Элохим-кадоним”. Разве так? Совсем нет. Операционная система, регулирующая вербальные основания индивидуального мира. Стимуляция при помощи психотехнических приемов. Вызывает чувство умеренной эйфории, а в общем, непродуктивно. Придумали итальянцы в начале семнадцатого века. Как это... “калтонай-мардехай”... Нет же, совсем не так.
Геометрический узор жизни щелкнул и изменился. Головоломка наконец сложилась.
Богородице Дево, упование христианом,
Покрый, соблюди и спаси на тя уповающих.
Плачущий несчастный старик сидел у стены брошенной церкви. На нем было пальто со срезанным карманом. Старик пел... И этот плач уходил в великую, вечную звездную ночь... В ледяном небе сверкал геометрический ковш Большой Медведицы, сито Плеяд, огромный Юпитер...
Богоносе Симеоне, прииди подыми Христа,
Его же роди Дева Чистая Мария.
Флоренский смотрел на угасающего друга и одним углом сознания писал будущий некролог:
