“Перед смертью Василий Васильевич четыре раза причащался, один раз его соборовали, над ним три раза читали отходную, на него надели шапочку преподобного Сергия Радонежского...”
Пускай ничего этого не было... Только беззвучное шевеление губ агонизирующего старика... На подушке лежал ссохшийся череп с высоким выпуклым лбом мыслителя. Как Флоренский шутил: монада-колобок. Все равно — тьмы низких истин нам дороже...
А Розанов беззвучно пел:
Объемлет руками Старец Симеон
Содетеля закона и Владыку всяческих.
Не старец Мене держит, но Аз держу его:
Той бо от Мене отпущения просит.
Маленький мальчик в заливаемой солнечными лучами беседке...
<p><strong>Растворение в белизне</strong></p>
Жирмунская Тамара Александровна родилась в Москве. Выпускница Литературного института им. А. М. Горького. Автор нескольких лирических книг. Живет в Мюнхене.
* *
*
“Петушок или курочка?” —
голос из дальней дали.
В майке и трусиках дурочка,
снова в игру не взяли.
Переоденусь в платье я,
косу стяну тесьмой.
“Дачная аристократия” —
год сорок восьмой.
Я не в обиде: отроки
чужды самокопанию,
я в стороне, и все-таки
тянет в эту компанию.
Мальчики там тщедушные,
но по развитью взрослые,
девочки там воздушные...
Ночи стояли звездные,
дни на цветах настояны...
гбода даже не минет —
будут отцы арестованы,
детство детей покинет...
Нету у нас “Победы”
лаковой — первый выпуск,
дачу снимаем у деда
в потной рубахе навыпуск,
нету у нас скочтерьера...
Папе и маме моим
не задалась карьера.
Дом наш несокрушим.
Иноходец
Памяти Владимира Корнилова.
Был у меня друг.
Нету таких в округе.
Я не сразу, не вдруг
друга узнала в друге.
Что душой одинок, —
все друзья перемёрли, —
что соленый комок
у насмешника в горле,
что без матери рос
и, во всем независим,
подпадет под гипноз
женских строчек и писем,
что живая вода —
чувство сестринства-братства —
мне открылось, когда
начинало смеркаться...
Не Урбанский, но с тем
было внешнее сходство:
не удержишь в узде
нервного иноходца.
Иноходью среди
чинных, как на параде,
шел. А ему: “Гляди,
вышколим тя, дядя!”
Школили. Били в лоб,
и по глазам, и в темя,
не выделялся чтоб,
в ногу чтоб шел со всеми.
Тошно от холуев,
им бы заняться случкой...
За него Гумилев,
и Есенин, и Слуцкий.
Честь родимой земли —
личное его дело.
С двух концов подожгли —
так в нем совесть горела...
Что дожало его,
я не знаю: имейлы,
по само Рождество,
путались и немели.
В боль свою заточен...
Ни малейшей надежды...
“Говорить с ним о чем?”
Обо всем, как и прежде...
Лишь восьмого числа
дух из темницы вышел.
Запоздала хвала.
Думаю, он не слышал
траурных передач,
что звенели в эфире.
Сдавленный женский плач
