Но если у Заболоцкого эмоциональной доминантой является зачастую недоумение и отвращение (“страхом перекошенные лица ночных существ”, судороги умирающей речки, и вообще природа — “давильня”!) и гораздо реже — восхищение “разумом”, то у Кековой доминируют другие чувства — восхищение и стыд. Конечно, фактура и пластика ее образов генетически вырастают из поэзии гениального предшественника, но поэтический мир одухотворен не разумом, а любовью, и начинает она с восхищения Творцом, стыдясь перед ним своего и вообще человеческого несовершенства. Стыд этот порою обнажен и мучителен, порою мягко закамуфлирован, но присутствует всегда. Он иногда прорывается и на словесный уровень (“Виноватых нет и правых. Бог, прости свою рабу!”, “Мой дух не в силах тело побороть”, “Перед Богом мы оправдаться ничем не можем”), но чаще разлит между строк и присутствует скорее на уровне интонации. Тут уж не игра концептов и метафор и вообще — не игра. Это живое страдание, живое продирание сквозь тернии смыслов, и читать это — подлинно и больно.
Лирическая героиня “Коротких писем” выстраивает мир, где “дух и плоть близнецы”, “материя превращается в язык”, “Гоголь спит, держа в руках уду, Ахматова ныряет хищной щукой, и птица Сирин правит ветра слог”, это уже не просто метафорика, а другая геометрия пространства, неэвклидова, что, в общем-то, свойственно хорошей поэзии вообще. Здесь присутствует то самое ощущение, а именно “чувство тайны”, о котором Павел Флоренский писал: “Большинство, по-видимому, слишком умно, чтобы отдаться этому непосредственному чувству и выделить особые точки мира, — и в силу этого бесплодно. Это не значит, что они не способны сделать что-нибудь; нет, сделают и делают, но в сделанном нет особого трепета, которым знаменуется приход нового, творческого начала”. Не об этом ли чувстве говорил и физик Андрей Сахаров: “Мое глубокое ощущение (даже не убеждение — слово „убеждение” тут, наверно, неправильно) — существование в природе какого-то внутреннего смысла”.
