Особый образ для нее — это пространство. В нем проходит наша жизнь, оно причудливо и непредсказуемо, несет удивление и страдание. “И рождается то, что нам знать не дано, на земле, где стенает и мучится тварь”. И только один Христос “разрушает пространство”. А когда не будет “уже ни пространства, ни времени”, мы обретем музыку, чудесным образом не зависящую от этой инверсии. “И воду, отражающую Бога”...
Но это потом, а сейчас зачем мы здесь? “Чтобы, жажду любви на земле утолив, мы в страдании видели смысл и судьбу”, а для этого “я силюсь обнажить любви и смерти тайную природу”. Но поскольку “наука страсти” — “не исканье истин, а эхо имен случайных”, мы должны помочь любимым искать и находить. Основной инструмент познания — слово, в котором “виден смысл бездонный”, которое находится “на границе безымянной правды и старой лжи”. Но “забрасывать сеть в глубину” страшно. Потому что “беременны смертью слова”, а причина в том, что “дух нас предал, а материя превращается в язык”. И дальше еще много об этом, о своем поэтическом деле: “слова чернорабочие из земли сырой растут”, “занимается чернорабочий темным, страшным своим ремеслом”, “извлекает квадратные корни из соленой земли языка”. Непростое это дело, опасное: “разъедены души соленой водой языка”. Но “бессловесная плоть” должна заговорить — вот оправдание собственной деятельности. “Время жить и словесное стадо пасти” — для нее это так же естественно, как траве расти. А зачем? “Я большего знать не вправе”, — говорит поэтесса, но верит, что “жизнь не была напрасной”. А счастье заниматься своим естественным природным делом не дается даром. Певец-то поет, но “в груди его голос, как свежая рана на теле”. И когда кто-то неведомый спрашивает: “По силам тебе твой опыт?” — нет, отвечает она, “только убогий жребий”. И тогда влага касается влаги, и все в этом мире рифмуется.
