...Так, сопереживая, одобряя, споря и запинаясь, читал я “автобиографическое повествование” Леонида Бородина, пока не уперся в одну из последних главок — “Михалковы как символы России”. Зацепило название, ведь ясно, что у Бородина “символы России” — другие. Дальше — больше. “Речь пойдет о Михалковых — именно как о символе выживания в исключительно положительном значении этого многосмыслового слова”. Что за притча? За что боролись, Леонид Иваныч? Вы ведь, помнится, выживали иначе: “По первому сроку во Владимирской тюрьме дважды объявлял голодовку, чтоб выбить два-три месяца одиночки. <...> Десять суток я провел, лежа голым на цементном полу, обливая цемент водой ежечасно. Чтоб не задохнуться в прочно закупоренной камере-карцере”.
И наконец: “...будь наш народ на уровне монархического миросозерцания, лично я ничего не имел бы против династии Михалковых”. Что за злая шутка? Надо думать, горький зековский сарказм, который не всякому вольняшке доступен.
Новый автобиографический текст Бородина не остыл, “дымится”, и рука редактора, видимо, его не касалась. Отсюда и смысловая неотчетливость некоторых пассажей. “Из тех, кто уже ушел, с кем-то и знаком не был, и знакомства не жаждал, но оттого еще страшнее их исчезновение из жизни”. Что за спотыкливая конструкция? И почему исчезновениенезнакомых “еще страшней”, чем родных и близких? Убей — не пойму.
В пересыльной тюрьме, рассказывает Бородин, заключенный-смертник пророчествует: “„...скоро в русском царстве один за одним подохнут три царя. И четвертый придет меченый”. <...> Два уже сдохли. Как только Андропов сдохнет, готовься на свободу. Придет меченый”. <...> Конечно же, бред смертника я всерьез не принял. И когда уже в зоне узнал, что умер Андропов <...> и когда я впервые увидел сверхнеобычное, на лоб сползающее родимое пятно нового генсека — вот тогда пережил сущее нервное потрясение”... Простите, но Андропов был не третьим “царем” — вторым. И не ему на смену пришел “меченый”, а старому маразматику Черненко.
А цитируя Бродского — при всей нелюбви к нему, — лучше не перевирать общеизвестные строки, а не побрезговать справиться с подлинником: точно ли процитировал?
