Другая вещь, тоже выдержанная в александринах, но уже правильных и заключенных в восьмистишные строфы, книгу замыкает — поэма “Цветочница”, которую предваряет авторское пояснение: “Поэма Василия Комаровского (1881 — 1914) „Цветочница” не сохранилась. До нас дошло только ее название. Если можно считать название фрагментом, то по этому фрагменту я попытался „восстановить” первую главу поэмы”. И это, конечно, шутка, но лишь отчасти — за ней высокая мера сострадания к самому несчастливому из царскосельских поэтов, попытка вернуть ему частичку недожитой жизни: “Среди особняков, среди теней бульварных,/Среди застылых луж, по осени коварных,/Под небом, сгинувшим в пожаре ледяном,/Иду и мерзну я, вдруг свет большим пятном/Ложится под ноги: огромная витрина,/За ней — цветы, цветы, и в джунглях магазина/Мелькнула чья-то тень, склонилась, поднялась,/Поправила букет, с корзинкою прошлась…” Сквозь подражание пробивается и пушкинский свет, столь жадно когда-то Комаровским впитывавшийся, а где-то рядом угадывается веянье стиля еще одного русского европейца, реализовавшего свою судьбу вполне и с галлюцинаторной яркостью изобразившего ее истоки в “Других берегах”.
Эта классика — один из полюсов поэтики Булатовского, может быть, по-настоящему ему родной, но без противоположного не существующий. Подобное положение вещей описано в совместной статье Булатовского и Рогинского, посвященной Льву Васильеву:
“Подвижная субстанция времени (ветер, река, плывущий день) не умещается в рисунок „решеток на канале”, не высвечивается „лучиком сознания”, между творческим разумом и текучей стихией мира есть вечный зазор”. И дальше: “В этих стихах ничто сильно не задевает слух, все кажется понятным и как будто не требует расшифровки <…>. Но если мы попытаемся сформулировать, в чем же оно все-таки заключается, „о чем” стихотворение, сделать это будет нелегко. А при внимательном чтении с попытками понять смысл каждой фразы мы окажемся просто перед лицом хаоса”.
Читатель смущается смысловым “хаосом” текста, но автору трудней: он-то предстоит хаосу мира. Или то, что для нас хаос, есть не понятый нами порядок? А может — непостижимый? Иногда Булатовский к такому варианту и склоняется — в последних строках, например, своего странного “Выстрела”, где губительная стрела летит “…Сквозь алую плоть скотобоен,/В чернеющий зала провал,/Туда, где спокоен, спокоен, спокоен/Лишь автор, хранящий финал”. Или же это только о лондонском драматурге?
