Безусловно, подумал я, за шесть лет, протекших между первыми, “ангелическими”, стихами Булатовского и стихами нынешними, переменилось слишком многое (похожее происшествие случилось когда-то с читателями Кузмина, чересчур доверившимися декларации про “прекрасную ясность”: глядь — а он уже герметичный, гностический, “темный”!). Но ведь было же, было, черт возьми?! Для самопроверки снова раскрыл “Белый свет”: “Рано клинышек забиваешь, / Белые зубки дерешь, / Ты ли вовсе не летаешь, / Не поешь…” И с изумлением обнаружил, что и тут — не понять! Какая “Ласточка”, какой Державин? Я-то всегда думал, что это про птичку (ну, пусть про какую-нибудь метафорическую птичку). Но откуда же тогда “зубки”? Над “зубастыми голубями” графа Хвостова все некогда долго смеялись, а здесь что? И что это за “клинышек”? Или другое оттуда же, из старой книжки, прелестно-невразумительное:
Италианские угодья
Синеты со дна плывут,
Багряницу пьют.
..................................
Синетина Сарафанна
Шьет сорочки мне пространны…
Еще там было “лататы”, и “тыр-тыр-зы”, и “хырр-ву, хырр-ву, хырр-ву”— просто-таки самая разнузданная глоссолалия, — но это хоть мотивировалось жанром: “колыбельной Федюшке” и сказочки про какого-то “Жылво-зверя”.
А в “Полуострове”, в некоторых его вещах, все слова по отдельности были понятны, но совокупный свой смысл выдавать не желали ни за что.
И я стал придумывать версии. Простейшая сводилась к тому, что в некоторых случаях автор темнит намеренно — заметает следы, зашифровывает какие-то слишком уж личные обстоятельства биографии. Поводы так думать книжка давала. Там были, например, чудные строчки про то, как “…вдоль берега реки, / В огне вишневых кирпичей / Она идет, и каблуки — / Звончей, звончей, звончей, звончей…”, но встреча не произошла: “…Она глядит вперед-назад, / А берега — пусты, пусты…” Было стихотворение с эпиграфом
