Но имелись и другие непонятные стихи, в “интимную” версию никак не укладывавшиеся. Скажем, “Выстрел”, про который компетентный автор вступительной заметки к книге, Б. Рогинский, с полной определенностью пишет, что это “стихи о Шекспире”. Сам бы я не догадался, но когда знаешь, то, конечно, приметы набираются: “сквозняк, продувающий сцену”, “бунт на плечах голытьбы”, “сквозняк в переходе застенка”, “черные — в ночь — скакуны”, “пар, золото, синь, кружевная сорочка”… — почему бы, собственно, и не Шекспир, не “Гамлет”? Однако к чему и о чем?
Я закрыл книгу и увидел строфу одного из ее стихотворений, вынесенную на последнюю страницу обложки, — как бы программно:
Не поймешь ни черта,
Что там ясно-неясно,
Раскрошилась совсем темнота,
Может быть, может быть, не напрасно.
Такое вот резюме, итоговый автокомментарий, свидетельствующий, во-первых, о том, что проблема осознанна, во-вторых же, что для автора она, как и для нас, — открыта.
Иногда он исполняется сочувствия к читателю, дает нам передышку. Есть в “Полуострове” две вещи, написанные совсем иначе, нежели остальные, — прозрачными, медленными александринами. Первая, располагающаяся точно в середине книги, — “Элегия”. Ее протяженные периоды почти невозможно здесь процитировать; скажу только, что это отчасти “Ars poetica” Булатовского (только отчасти! — потому что никак не касается его “герметических” опытов): речь идет о традиции поэтического освоения русскими лириками двух территорий, Финляндии и Италии, о воспевших эти края Батюшкове, Баратынском, Комаровском, Мандельштаме и далее (все-таки приведу кусочек):
…Шервинский молодой, упорный однолюб,
Не в силах оторвать вечножаждущих губ
От средиземных волн, терпким александрином
Пел руку смуглую с золотым апельсином,
И тихие мосты, и гул морских широт…
(Мой неумелый стих ему вослед идет)…
Это могло бы показаться только стилизацией, старательным упражнением в классическом стихе, если бы не тонкая игра с силлабикой, русскому александрийскому стиху не свойственной, но экспериментально испробованной в 20-е годы Шервинским в его “Стихах об Италии”. И когда Булатовский говорит про свой “неумелый стих”, мы улыбаемся, потому что вполне можем оценить этот его шутливый tour de force.
