Высеченная унтер-офицерская вдова приподымает юбки и сует свой покалеченный зад под нос Хлестакову. Гибнер оперирует разбитый нос Добчинского прямо в помещении столовой: вырывая куски из пораненного места и предъявляя их присутствующим широким жестом хирурга-профессионала. Марья Андреевна выныривает к Хлестакову в наряде хохлушки в красных сапожках и демонстрирует акробатическую “произвольную программу” с лентой. Окончив “сцену вранья”, Хлестаков выблевывает весь свой даровой ужин на грудь Городничего, отчего тот сияет от счастья. Осип спит в номере с кухаркой-прислугой, которая встает с постели и тут же принимается за уборку. И все, конечно, поют: “Вечерний звон” и “На том же месте в тот же час”, “Раз-два, люблю тебя” и “Славное море, священный Байкал”. На ломаном русском, но очень душевно, словно бы твердо знают, что в России “песня строить и жить помогает”!
Спектакль Маттиаса Лангхоффа безжалостен и бесчеловечен — он легко рифмуется с идеями Всеволода Мейерхольда, чей “Ревизор” 1926 года, по режиссерскому замыслу, заколачивал в крепкий гроб толстозадую царскую Россию. Никого не жалко, ничто не вызывает сочувствия. Брутальный карнавал, где площадные паяцы сжигают чучело прошлого, изображая гиперболические пороки. Так, чтобы всем был виден широкий жест отказа от тяжелого наследия советизма. Сатира итальянского “Ревизора” — злая, ядовитая и душная, смех без улыбки, без тени сожаления. Присоединимся мы к нему или нет? Достаточно ли прошло времени для того, чтобы с легкостью необыкновенной отказаться от прошлого, выглядящего даже на сторонний взгляд так позорно?
Совершенно иначе дело обстоит в латышском спектакле Нового рижского театра. Хотя сатиры и злобы на советский строй здесь не меньше, а может, и побольше. Тридцативосьмилетний Алвис Херманис вспоминает свое детство в еще зависимой Латвии и считает ту, брежневскую, реальность (а именно она пародируется в его “Ревизоре”) “археологическими раскопками”, напоминающими о времени Великой Утопии.
