Мы знаем, что Петербург изначально был замыслен как воплощение преследовавшей европейскую мысль с ренессансных времен идеи “правильного города”. Очевиден изначальный внутренний спор с Москвой — городом “русским” и “естественным”. Спор был тем острее, что Москва как столица единственного “правильного”, православного государства претендовала на всемирную исключительность. Петербург тоже (пусть поначалу робко) претендовал на нее, но по другим причинам. Само название города, очевидно, бросало вызов концепции Третьего Рима (“городом Святого Петра” может быть лишь Рим; в данном случае перед нами новосозданный Рим, по московскому счету, четвертый, тот, которомуне быть).
В “эпоху дворцовых переворотов” этот спор двух столиц наполнился конкретным политическим содержанием: не случаен перенос столицы в Москву в период правления умеренно консервативных сил при Петре II и возвращение ее в Петербург после победы радикалов из “ученой дружины” и установления единовластия Анны Иоанновны. Поразительно, однако, что — при том, что “ученая дружина” сплошь состояла из писателей — в произведениях Феофана Прокоповича или Кантемира (и позднее — у Ломоносова и Сумарокова) это противостояние городов никак не зафиксировано. Более того, Москва для русской литературы середины XVIII века как значимый, семантически наполненный локус вообще не существует. Петербург (например, в стихах “Похвала Ижорской земле...” Тредиаковского, 1752) противопоставляется чему угодно — тут и “авзонских стран Венеция, и Рим”, и “долгий Лондон”, и “Париж градам как верьх, или царица” (противопоставляется как копия оригиналам — но как копия, которой суждено оригиналы превзойти и самой стать “образом” для других городов). Однако при этом русский опыт градостроительства и городской жизни не упоминается, не вербализуется; тем самым молча подразумевается его неактуальность, невозможность его использования в новой столице. Петербург не просто спорил с Москвой, не просто заживо претендовал на ее наследие — он, сознательно или нет, отрицал ее, объявлял как город несуществующий, уравнивал с миром дикой природы, которую надлежало укротить и вовлечь в круг цивилизации.
