Близкая к природе, “оригинальная”, “характерная в положительном смысле” Москва — в то же время интеллектуальный центр. Но “нигде столько не говорят о литературе, как в Москве, и между тем именно в Москве-то и нет никакой литературной деятельности” (Белинский). Именно потому, что Москва — не вполне город, что она принадлежит миру природы, а не истории, она обречена на провинциальность. Убежденные в том, что “Петербургу назначено всегда трудиться и делать, так же как Москве — подготовлять делателей” (Белинский), молодые романтики, окончившие Московский университет, устремляются в столицу — и оказываются в жестоком царстве полувоенной бюрократии и “спекуляций”. И тем не менее этот мир притягивает их. “Нигде я не предавался так часто, так много скорбным мыслям, как в Петербурге. Задавленный тяжкими сомнениями, бродил я, бывало, по граниту его и был близок к отчаянию. Этими минутами я обязан Петербургу, и за них я полюбил его так, как разлюбил Москву за то, что она даже мучить, терзать не умеет” (Герцен).
Как писал Аполлон Григорьев, именно в это время возникает “особая петербуржская литература”. Вспомним ее основные мотивы (имея в виду ряд классических текстов — от “Медного всадника” до “Преступления и наказания”). Это традиционный романтический мотив двойничества (введенный в 1846 году Достоевским и, как известно, не понятый тогдашней критикой, но оказавший важное влияние на последующую литературу); это мотив мести погибших строителей города (“Миазм” Полонского, 1868). Но в первую очередь герой этой литературы — так называемый “маленький человек” (сначала чиновник, а в “Преступлении и наказании” уже студент, что свидетельствует о некотором изменении дискурса, но в любом случае человек, организационно связанный с государством: университет тоже казенное учреждение), становящийся жертвой иррациональных, стихийных сил и яростно этим силам сопротивляющийся. При этом сопротивление его постепенно становится все агрессивнее и бессмысленнее: от грозящего кулака Евгения — до окровавленного топора.
