“Мы отправились... бродить по Москве и, утомленные, расположились наконец отдохнуть на береговом скате Москвы-реки, в виду Драгомиловского моста...
— Есть ли на свете другой город, — говорил мне Константин Аксаков, — в котором бы можно было расположиться так просто и свободно, как мы теперь?.. Далеко ли мы от центра города, а между тем мы здесь как будто в деревне. Посмотрите, как красиво разбросаны эти домики в зелени на горе...”
Итак, Москва нравится славянофилам тем, что она не ушла от природы, что она в некоторых отношениях не вполне город. Их оппоненты говорят почти то же, хотя дают прямо противоположные оценки. По мнению Герцена (“Москва и Петербург”, 1842, — отметим, что название зеркально названию близкой по мысли, хотя и менее глубокой статьи Белинского), “Петербург — воплощение общего, отвлеченного понятия столичного города... Москва... не похожа ни на какой европейский город, а есть гигантское развитие русского богатого села”. В то же время “оригинального, самобытного в Петербурге ничего нет, не так как в Москве, где все оригинально — от нелепой архитектуры Василья Блаженного до вкуса калачей”.
Идея “неоригинальности”, подражательности Петербурга к тому времени уже стала расхожей. Петербург как артефакт (вне исторических и литературных ассоциаций и воспоминаний) действительно бросает вызов культивирующему “оригинальность”, “национальное своеобразие” романтическому сознанию, носителями которого были и, скажем, маркиз де Кюстин, и Достоевский. “Архитектура... Петербурга чрезвычайно характеристична и оригинальна и всегда поражала меня — именно тем, что выражает всю его бесхарактерность и безличность... Характерного в положительном смысле... в нем разве только вот эти деревянные гнилые домишки, еще уцелевшие даже на самых блестящих улицах...” Эта цитата из “Дневника писателя” Достоевского очень точно передает внутреннее противоречие в восприятии архитектуры Петербурга людьми второй половины XIX века. Он оригиналенименно тем,что безличен; “характерен”, но не в “положительном смысле”.
