Ей было обидно, что Клавка в итоге почему-то накинулась именно на нее, на Веру. А что она плохого сделала? Ну прыснула, когда Клавка стала пыхтеть. В самом же деле смешно... взрослая тетка, трое детей у нее... один вон в армии уже... а ведет себя так. Просто чуть от злости не лопнула — глаза вытаращила, озирается, как будто ищет кого-то, и все одно и то же: “Ах ты!..” да “Ах ты!..”, а что “ах ты” — не говорит. Вот Вера и рассмеялась. А Клавка тут и полыхни — ты что, говорит, подхихикиваешь! Ты, говорит, стой себе. Молчи, говорит, да сопли, говорит, на кулак мотай, мокрощелка! Да на себя, говорит, оборотись!..
Большая картофелина оказалась, слава богу, просто заглядение, лопата ей не повредила, зато другая подвела — Вера не замечала, а у нее, оказывается, весь бок прогнил.
Нарезав картошку мелкими кубиками, она достала из коробки несколько луковиц и стала быстро чистить, в сердцах соря шелухой.
На себя оборотись... сама оборотись! Чего Вере-то на себя оборачиваться? Она ни с кем не бранится... не обзывается... Нет, ну правда же! Бессовестная она, Клавка Кормилицина! Вера так и хотела ей ответить — мол, бессовестная ты, Клавка!.. чем орать, лучше бы повежливее разговаривала. Между прочим, у Веры муж специалист, а не монтер какой-нибудь там с тремя классами... Да разве ее перекричишь? — как понесла, как понесла! А Вера, конечно, растерялась... не ответила. Да и чем такой нахалке ответишь? Хорошо еще, кто-то из магазина Клавку позвал. Эй, Кормилицина, мол. Мол, уснула, что ли? — очередь пропустишь!..
Последовавшие за лекцией о международном положении новости тоже кончились. Прозвучали позывные. Потом что-то хрустнуло, и голос дикторши сообщил, что начинается концерт по заявкам целинников.
“Далеко от села Капустина Рязанской области живут теперь муж и жена Чекменевы, — сказала дикторша улыбающимся голосом. — Второй год они осваивают павлодарские земли. Семен водит по целинным полям своего стального коня, а Екатерина трудится медсестрой в районной больнице. Выполняем вашу заявку, дорогие товарищи!..”
Грянула музыка, и послышался мужской голос. Он лился так звонко, так легко, так естественно и свободно, что невозможно было представить, будто его обладатель когда-нибудь говорит просто, без протяженностей, коротко, как все: “две буханки черного”. Или, допустим, “кто последний, я за вами!”.
