Теперь — антивоенная риторика. Все же Танович понимает: анекдот анекдотом, а реальные проблемы лучше всего записать отдельной красной строкой. Живой человек на мине, оставленный благополучными миротворцами на произвол судьбы, — по мне, не слишком хорошо, грубовато. Однако такой саркастичный финал нейтрализует пошлые, безответственные пацифистские заклинания. Этот обреченный человек в переходящем окопе — своего рода кавычки, ограничивающие жанровую условность киноповествования. Дальше, намекает Танович, черная дыра, внехудожественное. “А теперь не смотри!” — по названию одной по-настоящему жуткой жанровой ленты 70-х.
Наш Рогожкин готов разрулить, разрешить все мыслимые проблемы. Война?
Финн то и дело позиционирует себя в качестве частного лица, независимого индивида, и режиссер явно ему сочувствует. “Среди этой грязи и мерзости очень почетно остаться в живых. Главное — мы живы, ты и я!” Или: “Мне не нужна эта война, к черту ее! Я — человек, как и ты. Я хочу жить, а не воевать!” Или: “Люди будут с ужасом думать, что они делали на войне. Человек — существо странное, привыкающее делать вещи непонятные. Это еще Достоевский говорил”. Ах вот что, Достоевский. Давай его в хвост и в гриву, к месту и не к месту: сойдешь за интеллектуала.
Рогожкин явно сочувствует тому, что говорит Вейкко. Судя по всему,
Высшей ценностью картина объявляет домашний уют. Беда в том, что делается этот пируэт на территории смыслообразующего национального мифа, Великой Отечественной! То, что было уместно в “Особенностях охоты и рыбалки”, неприемлемо здесь. Главной мужской функцией объявляется функция самца, оплодотворителя и удовлетворителя капризной бабы. Статус Солдата понижается донельзя.
