По части фактологии в книге нет ничего нового. Здесь она откровенно вторична по отношению к биографии Бойда. Мысль, положенная в основу авторского подхода к творчеству Набокова, тоже не отличается оригинальностью. “Писатель Набоков оставался достойным своего таланта только до тех пор, пока сохранялась его причастность русской художественной традиции”, — этот же тезис разрабатывался в монографиях Н. А. Анастасьева5 и А. С. Мулярчика6, а еще раньше — в работах некоторых эмигрантских критиков (тезис сам по себе небесспорный, если помнить о том, что традиция — не ошейник и не оковы, а скорее путеводная звезда, да и чего греха таить, “традиция русской литературы — не слишком дорожить традициями”, как остроумно заметил Михаил Осоргин).
Все суждения современных Набокову критиков взяты автором из объемистого тома “Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова” (М., 2000), причем, передавая содержание той или иной статьи, автор порой проявляет странную небрежность, которая лишний раз доказывает, что с материалом он знаком из вторых рук. Так, например, Марк Слоним, написавший один из самых благожелательных отзывов на последний (не самый удачный) роман Набокова “Посмотри на арлекинов!”, сгоряча назван “сердитым критиком” (видимо, по той причине, что биограф цитирует единственный критический пассаж из его рецензии), а Джон Апдайк, автор двусмысленной, выдержанной едва ли не в пародийном ключе рецензии на “Аду, или Эротиаду”, оказывается, “превозносил” набоковскую “семейную хронику”. Еще ббольшая небрежность допущена (автором? редактором?) в подписях к фотографиям, где мы встречаемЮрияАйхенвальда; а фотография пожилого Набокова, запечатленного на фоне швейцарского шале — надменная улыбка, небрежно спущенные гольфы, руки засунуты в карманы шорт, — весьма неопределенно (и неточно!) помечена как “60-е гг.”, хотя во втором томе бойдовской книги, откуда и был взят снимок, черным по белому написано: “сентябрь 1972”.
