Все удэгейцы торопились домой, всех ждали семьи и, главное, ждали большие, общие дела, от которых люди становятся как бы сильнее друг перед другом. Но кто ждет Динзая? Детей у него нет. Жена сейчас живет у каких-то дальних родственников, и если ждет его, то разве только для того, чтобы сказать, что ей уже надоело кочевать с Хора на Бикин и обратно. Что у них есть с женой? Старый бат, берестяные подстилки, две кабаньих шкуры, «имогда» — коробка с нитками для шитья, облезлый чемодан, где лежит вышитая рубаха Динзая, халат жены и полотенце — вот и все. Зато младший брат его Пимка — бригадир в колхозе. У него свой дом. В доме стоят железные кровати, под кроватями чемоданы с бельем, на окнах — цветы. Пимкина жена варит кашу на молоке, рыбу жарит на сливочном масле, в стеклянной вазе конфеты подает. Пимка не ищет себе работы. Она сама его находит. Работы много: летом на полях, зимой в тайге, на охоте. Пимка хороший охотник. Зверя видит далеко. А Динзай разве хуже стреляет? Но когда стрелять? Где охотиться? В хорской тайге он гость.
Вот о чем мог думать сейчас Динзай. Я спросила его: почему он молчит, может быть, нездоровится? Динзай подогнал свой бат к нашему и сказал:
— Здоровится, ничего. Думаю немножко.
Перед вечером мы расстались с Дадой и Динзаем. Они свернули куда-то в протоку. Ночь застигла нас недалеко от Сукпая. Как ни спешил Василий домой, пришлось опять ставить на берегу палатку, разводить костер. Дрова плохо горели. Моросил дождь. Сыростью веяло от камня. В палатке было холодно, как в ущелье. Я сняла сапоги, надела их на колья. В улах было теплее.
Всю ночь Василий и Семен не спали, сидели у костра, варили уток, стряпали, гремели посудой. На рассвете Василий ударил ложкой о железную тарелку:
— Вставайте кушать полтавские галушки!
Он был весел. Еще бы! Таежные испытания подходили к концу. Скоро Гвасюги… Мы столкнули на воду бат, когда в небе еще догорали последние звезды. Над рекой висел густой туман. Около устья Сукпая я попросила остановиться. Было уже светло.
— Эх-ма! Здесь кто-то ночевал!.. — Василий пнул ногой черные головешки забытого костра.
Неподалеку от костра стоял шест с выцветшей красной лентой. Это был таежный знак Джанси Кимонко. Значит, Джанси ходил на Сукпай и слово свое исполнил. Интересно, что он успел написать за лето, какие главы! Мне захотелось поскорее попасть в Гвасюги.
— Наверное, у нас дома кинокартины хорошие были, — говорил Василий, погружаясь в приятное раздумье. Он уже сидел в лодке.
Только теперь, шагая по камням в мягких охотничьих улах, я вспомнила, что оставила свои сапоги на кольях, там, где мы ночевали. Василий успокоил меня:
— Это ничего. Сапоги найдутся.
Улы мои очень скоро намокли, размякли. На дне бата плескалась вода, а плыть нам было еще далеко… Лидия Николаевна опускала в воду шест, я записывала цифры. Нечаев сидел посредине бата, задумавшись. Мне казалось, что он дремал. И вдруг…
— Т-с-с!.. — Нечаев взмахнул рукой. — Сохатый…
И верно, слева, у протоки, заросшей тальником, прошел большой лось. Он даже не повернул головы в нашу сторону. Так и скрылся в кустах. Василий схватился за ружье, выстрелил, несмотря на то, что я просила его не стрелять. У нас было разрешение только на тех лосей, которых мы убили. Этот доставил бы немало хлопот. Охотничья инспекция зорко охраняла леса. Гулкое эхо прокатилось в горах и смолкло. А лось бежал, и под его копытами ломались кусты.
— Э-э-э-й! — изо всей силы закричал Василий, поднимая в воздух весло, потом ударил веслом по воде. — Вот, чорт возьми, обидно! — Узкие, острые буравчики-глаза его поблескивали. Он ведь был сыном Дзолодо! Джанси Кимонко говорил, что Дзолодо реки и леса насквозь видел.
— Ничего, Вася, — подбадривал молодого удэгейца Нечаев, — не расстраивайся. Надо скорее вперед итти. Мы сейчас остановимся вон там, за поворотом. Я хочу осмотреть пойму.
Через несколько минут мы остановились за поворотом реки, где пойма отодвинула сопки невесть как далеко. Все вышли на землю, только Семен, кутаясь в ватник, сидел на корме. По краю берега шелестел сухой вейник. Мы утонули в нем по самые плечи. Впереди, за кустами, темнели высокоствольные ивы, тополя. Нечаев пошел прямо, шагнув по валежине через какую-то мелкую заводь. Василий — за ним.
— Ма-ма-ма! — поманил он собаку.
— Идемте сюда…
Я повернула влево. Здесь берег был круче и реже лес. Это было место, где когда-то стояли удэгейские юрты.
— Как здесь страшно, — полушопотом сказала Лидия Николаевна, оглядываясь по сторонам. Она шла за мной, руками отводила от себя высокую траву. — Неужели здесь жили люди?.. Смотрите, вот какой-то столб, что ли…
