— А мы все время ожидаем, — разочарованно вздохнул Гага. — Где ваши вещи? Давайте помогу.
— Васей! — кричала бабушка Василия. Она бежала по мосту, на ходу завязывая платок. — Ила бе си?[35]
— Мамэй! — отозвался Василий.
Он уже стоял на берегу с ружьем через плечо и с котомкой в руке. Я подала ему чайник. Белохвостая Дзябула вертелась под ногами. Василий крикнул на нее:
— Та![36] — и посмотрел на меня. — Возьмете?
— Нет, Василий, не возьму. Ты с ней будешь ходить на охоту. Смотри, какая она большая стала.
— Ну, ладно, — обрадовался Василий. — Я вам потом, на будущий год, другую собаку подарю. Соглашаетесь? До свиданья!..
Из переулка, обгоняя друг друга, мчались к нам сыновья Батули — Пашка и Яшка.
— Вот еще участники нашей экспедиции, — сказала Лидия Николаевна, подхватив на руки малыша. — Здравствуй, Яша!
Удэгейцы засмеялись. Усатый плотник Иван Кялундзюга, прихрамывая, шел по мосту, держась за перила.
— Ну, как? Зачернили «белое пятно»? — спрашивал он еще издали, а когда приблизился, подал руку. — Здорово! — и замолчал, дымя трубкой. Он не верил, что мы дойдем до самой вершины Хора, и теперь, оглядывая нас с головы до ног, добродушно улыбался. — Я думал, совсем худые придете, вот такие, думал… — Он сдавил свои щеки двумя пальцами. — Наверно, мяса много кушали?
— Чего там видели? — тоненьким голосом проговорил Дасамбу, сухощавый, с подслеповатыми глазами старик. — Зверь есть много? Кабана видали?
В шумной беседе я и не заметила, когда исчез Андрей Петрович.
Широколицая Амула положила мне на плечо руку, ласково заглянула в глаза:
— Ты как сильно загорела… Теперь скоро домой пойдешь? Как пойдешь с подбитым лицом? Смеяться будут.
Старик Чауна заставил меня присесть на мосту рядом с собой:
— Как там, тигра не видали? — заговорил он так, что я не сразу поняла, шутит он или взаправду интересуется, но сказала, что сегодня видели свежий след тигра. Чауна хлопнул себя по колену: — О-ё-й! Ходит куты-мафа, кругом ходит. Совсем близко здесь был. Прямо корову не могу пускать в лес. Сидит в сарае. Ты как, наверно, умеешь корову доить? — Чауна засмеялся и, вставая, заговорил уже на другую тему: — Соя в колхозе хорошая получилась. Прямо не знаем, что такое.
Я разговаривала с удэгейцами, а все наши вещи тем временем уже унесли в дом. Но разве можно здесь выходить на берег равнодушным пассажиром? Столько новостей, столько вопросов!.. Пока мы ходили на перевал, здесь жизнь шла своим чередом: кому-то достроили избу, у кого-то родился сын или дочь, кто-то купил себе корову… Все это интересно. Но главная беседа с удэгейцами была впереди. Уходя, я сказала им об этом.
Знакомая девушка, радистка Таня, выбежала навстречу с непокрытой головой. Она по очереди трясла за плечи то меня, то Лидию Николаевну и приговаривала:
— Ой, какие вы смешные!
Иван Михайлович, одетый уже по-осеннему, шел в сопровождении своих маленьких сыновей.
— А вас уже разыскивают. Тут столько радиограмм для вас из Хабаровска! Ну, рассказывайте!
На другой день для нас истопили баню. Выходя оттуда, я увидела около предбанника знакомую фигуру Чауны.
— В чем дело, отец?
— Я тебя ожидаю. Пойдем корову доить.
Старик виновато улыбнулся и объяснил мне, что невестка Исунда, жена Мирона, уехала на колхозные огороды. Корову доить некому.
— Идем, там оморочка есть, — торопил он, показывая на реку.
Мы переправились на тот берег и по тропинке дошли до Мироновой избы. Хромоногая бабушка обрадовалась:
— Ая![37]
Прыгая на одной ноге и опираясь на клюшку, она подала мне чистый подойник, полотенце и даже баночку с вазелином. Пока я доила корову, Чауна все время прохаживался около сарая. Я спросила его: зачем он здесь ходит?
— Не знаю, — ответил он. — Если не боишься, я уйду.
Корова была недавним приобретением в семье Чауны. Кроме невестки, к ней никто не подходил.
— Завтра утром придешь? — спросил Чауна, когда я собралась уходить.
— Конечно.
Через два дня явились Колосовский и Шишкин. Алексей Васильевич привез новые этюды. Среди них были великолепные пейзажи долины Сукпая, вид на гольцы, хорские ландшафты, портрет Вали Медведевой.
— А вы знаете, — говорил он вечером, сидя за столом, — я доволен тем, что побывал здесь. Все мои этюды — это, конечно, только заготовки для большого полотна, которое я задумал написать на материалах нашей экспедиции.
Алексей Васильевич выглядел усталым; он похудел и казался еще выше ростом.
Я разбирала свои дневниковые записи, когда Колосовский, приоткрыв дверь, объявил мне новость:
— Совсем забыл вам сказать, что ваши сапоги у Дады. Он привез.
— Как же он их заметил?
— А вот уж это вы у него спросите.
Колосовский шагнул в комнату, закрыл за собой дверь, сел на табуретку.
— Меня беспокоит вот что, — сказал он, мягко стукнув ладонью о край стола: — как мы отсюда выберемся? Нам нужно три бата до Бичевой, если учесть, что Андрей Петрович завтра отправляется один.
— Почему завтра? И почему один?
