Лидия Николаевна двинула ногой обрубок дерева. Да, здесь жили когда-то лесные люди. Тяжелая история этого стойбища казалась теперь жуткой небылицей. Стойбище вымерло в течение нескольких суток от черной оспы. Черную оспу занесли сюда купцы и контрабандисты. Она косила удэгейцев с такой быстротой, что они не успевали опомниться. Люди умирали, сидя у костра, в юртах, валились замертво возле нарт, которые не успевали сдвинуть с места. Дети, привязанные в люльках, чернели, как обуглившиеся чурбачки. Из всего стойбища остались в живых только двое: Илья Кялундзюга и его маленькая дочка. Они спаслись чудом, убежав в низовья реки. «Большая болезнь» — так называли удэгейцы черную оспу. Они срывались со своих гнезд, как птицы во время пожара, и прятались друг от друга.
— Так, значит, дочка Ильи — это Зоя, та самая, которая теперь заведует детскими яслями? — спросила Лидия Николаевна.
— Да. Вы представляете себе, что здесь было? Люди умерли. А собаки остались. Они отпугивали ворон и сами растаскивали кости. Джанси Кимонко говорил, что Яту как раз в это время бежала мимо стойбища и все видела.
— Нет, я дальше не хочу итти, — Лидия Николаевна поежилась. — А кто такая Яту?
Я напомнила историю «мангмукэй» — женщины с Амура, о которой Джанси собирается рассказать в своей повести. Летом он не зря ходил по старым кочевьям. Смотрел, вспоминал, с болью в сердце бродил по дедовским могилам, заросшим высокой травой. И Яту — эта маленькая женщина, похожая на птичку, — прилетела сюда с Анюя. Джанси позвал ее. Собирая материал для повести, он беседовал со стариками, записывал их рассказы, обдумывал…
— Какое ужасное бедствие грозило этим людям, если бы не советская власть! — Лидия Николаевна подошла к берегу, оглядела наш бат. — Давайте будем вычерпывать воду. Семен! — крикнула она удэгейцу, сидевшему на корме. Глухонемой остался недвижим.
Я взяла его за руку и объяснила жестами, что надо сойти на землю. Семен заулыбался, вышел из лодки, отряхнулся и стал показывать, как мы с ним в тайге испугались медведя. По тому, как он обхватил свою ногу ниже колена обеими руками и, приподняв, сделал вид, что перешагивает через валежину, я поняла: Семен передразнивал меня, но беззлобно.
— М-м-м, — промычал он, прикладывая палец к губам, и указал им по направлению к Гвасюгам, погрозив мне.
Мы засмеялись.
— Что он хочет? — спросила Лидия Николаевна.
— Он просит не говорить об этом дома.
За кустами послышались мужские голоса. Потом белохвостая Дзябула выбежала из травы, повертелась около меня и прыгнула в бат. Нечаев и Василий, возбужденно размахивая руками, шли быстро, как будто за ними гнался медведь. Василий протянул нам шапку, доверху наполненную гроздьями синего винограда.
— Куты-мафа есть, — сказал Василий, оглянувшись назад. — Верно, верно, там тигр. Следы видели вот такие. Кости кабана видели. Не верите?
— Да, — подтвердил Андрей Петрович, — где-то здесь бродит тигр. Следы совершенно свежие. Повидимому, тигр охотится здесь за кабанами.
— Ну что? Поехали? — Василий взмахнул веслом. — Все, товарищи, поехали. Больше не будем останавливаться. Экскурсии надо кончать.
Опять широкая река понесла нас мимо сопок, поросших лесами, мимо угрюмых скал с темными неровными боками. Волна разбивалась о них и глухо шипела. Но вот скалы отступили назад, и перед глазами открылась долина. Как здесь было просторно взгляду! И опять широкие эти дали хотелось видеть, как фон, на котором поднимутся большие и красивые села, рудники, а может быть, города. Справа от нас засверкали протоки. К заливчику с тихой водой, окаймленной еще живой зеленью, вышло счастливое семейство. Заломив крутые рога, изюбрь стоял, подавшись грудью вперед. Он нюхал воздух и не видел опасности. За его спиной доверчивая мать с детенышем лакомились водными растениями. Как легко было свалить выстрелом этого красавца, беззаботно повернувшего длинную шею направо! У Василия задрожали руки, он уже потянулся за ружьем.
— Не стрелять! — крикнула я так громко, что и сама испугалась своего голоса.
Изюбрь метнулся в лес, обгоняя подругу. Все трое они исчезли так же быстро, как и появились. Василий рассердился:
— Наверно, жалко стало, да?
Он прищурился, умолк и до самых Гвасюгов не разговаривал со мной. Но когда мы стали подходить к селу, он обратился с просьбой, в которой невозможно было отказать.
— Салют разрешите дать? Так полагается. Три раза в небо. Хорошо? — И опять прищурился, но уже весело.
Бат трижды качнуло. Эхо трижды отозвалось в горах. Василий радовался. Он положил ружье, взял весло в руки. Вот и первые избы. Можно себе представить, какое волнение мы испытывали, подходя к Гвасюгам, если единственный дом в Тивяку несколько дней назад показался нам городом.
Мы еще не успели пристать к берегу, но у моста и на мосту уже столпился народ.
— Эй, здравствуйте!
— Багдыфи!
— С приездом!
— Чего так долго ходили?
Удэгейцы помогли нам разгрузить лодки. По протоке с противоположного берега плыли на оморочках, на батах подростки. Среди них я узнала Гагу — сына Дады. Он поздоровался со мной и спросил про отца.
